«Мы не могли все бросить» Жители Донецка, не покинувшие город в 2014 году, — о минах, детях-инвалидах и спасении редких растений

Когда в 2014 году в Донбассе началась война, многие верили, что все закончится через несколько недель или месяцев. Однако она растянулась на долгие годы и стала частью повседневной жизни. Корреспондент «Ленты.ру» поговорила с жителями Донецка, которые все эти годы не уезжали из города и продолжали свое дело: помогали людям с инвалидностью, спасали редкие растения, писали картины и ковали розы из гильз и осколков. Они рассказали, как война изменила их жизнь и почему даже спустя годы не заставила отказаться от того, чем жили до нее.

«Я должен дать металлу новую жизнь»

Виктор Михалев, кузнец и мастер художественной сварки, 64 года, родился в Донецке

Я всю жизнь работал с металлом. Еще в конце девяностых начал делать первые розы, но тогда они были совсем простыми. Донецк всегда был городом миллиона роз, и, наверное, этот образ жил во мне с детства.

А потом наступил 2014 год, и все перевернулось. Металл вокруг стал другим.

Когда отсюда отогнали украинские войска, у нас вообще ничего не было — ни денег, ни продуктов. Порой даже хлеб купить было не на что... Как-то приехал ко мне товарищ из Славянска, с которым мы еще до войны вместе ездили по фестивалям. Говорю ему: «Сережа, привези чего-нибудь поесть и каких-нибудь гильз. Может, что-нибудь из них сделаю». Он привез целую машину битого военного железа, и тогда я понял: надо дать ему новую жизнь.

Вот берешь обычную гильзу от крупнокалиберного пулемета. Когда-то из нее с огромной силой вылетела пуля, которая могла кого-то убить, что-то сжечь, взорвать, разрушить.

Простую железяку люди домой не повезут, а когда она превращается в произведение искусства, забирают с удовольствием. Народ даже сам придумал название — Роза Донбасса.

Я никогда не делаю эскизов. Все приходит сразу. Просто возникает мысль — и руки начинают работать. Иногда достаточно услышать какую-нибудь историю, чтобы родилась новая работа.

Два года назад во время теракта в Дербенте возле своей церкви был в упор застрелен мой знакомый, отец Николай Котельников. Меня глубоко ранила его гибель, и тогда я решил создать крест, опаленный войной и горем. Не обычный крест, а такой, в котором чувствовались бы боль людей и память о человеке. Я связался с уполномоченным по правам человека Татьяной Москальковой, и нам вроде бы удалось согласовать установку креста, хотя речь идет о преимущественно мусульманском регионе. Работа почти закончена. Как только нам дадут команду, я завершу последние детали и повезу его туда.

Каждая моя работа связана с человеческими судьбами. Так появилась Горловская мадонна. В июле 2014 года при обстреле ВСУ Горловки погибла женщина с грудным ребенком на руках, ее тело было разорвано осколками «Града». Эта история потрясла меня настолько, что я не мог молчать и воплотил ее в скульптуре. А потом в здание, где она находилась, прилетел снаряд. Получается, ее убили второй раз. Но мы все равно восстановили работу, создали уменьшенную копию, и теперь она путешествует по выставкам.

Сейчас мне все чаще хочется уходить от темы войны. Я все больше думаю о мире. Недавно начал делать новые подсвечники — женщин-танцовщиц, которые держат свечи с голубями и розами. Назову работу «Весна. Посвящается женщинам». Повезу ее, наверное, в Петербург! (Улыбается.)

Хватит войны. Человек должен помнить не только о боли, но и о красоте.

Как-то я гулял с подругой по Москве. Начался салют, и мы сразу напряглись. По привычке смотришь — где, что и откуда летит. А потом понимаешь: это всего лишь фейерверк, все в порядке. Вокруг при этом никто даже не вздрогнул. У людей просто нет ассоциации, что может случиться что-то плохое... А мои внуки даже не знают, что такое тишина и спокойствие. Их поколение выросло на этой войне: мы отсюда никуда не уезжали ни на один день.

«Невозможное возможно»

Ольга Волкова, директор реабилитационного центра «Дельфины», 52 года, родилась в Донецке

Все началось с моего сына. Он родился с очень тяжелой формой ДЦП. Мне тогда сказали: «Он никогда не будет ни читать, ни писать, ни ходить, ни говорить. Сдайте его и родите другого». А сегодня он читает, пишет, говорит, самостоятельно живет в другом городе, окончил университет, работает, стал первым и единственным мастером спорта по плаванию у нас в регионе. И это говорит только об одном: невозможное возможно.

Благодаря ему появились «Дельфины». Я поняла: если смогла пройти этот путь сама, значит, смогу помочь и другим родителям. Не только со здоровьем детей, но и с социализацией, детскими садами, школами — со всеми трудностями, с которыми сталкиваются люди с инвалидностью и особенно их родители.

Вот сегодня одна мама ушла отсюда в слезах. Сказала: «Спасибо. Нас никто так не принимал. Нас все время футболят, как мячики. А вы сразу взяли нас и поверили в нас». К сожалению, этим детям мало кто хочет уделять внимание. Мы с этим боремся.

У нас тренируются ребята с разными диагнозами, в том числе раненные на фронте. Таких ополченцев у нас около десяти. Они приезжают, плавают, занимают призовые места на соревнованиях, а потом возвращаются на фронт, несмотря на ранения и на то, что у кого-то нет руки или ноги. Где бы они ни находились, мы всегда поддерживаем с ними связь.

Всего у нас более 2000 подопечных по всему региону, из них 60 действующих спортсменов. Среди наших воспитанников есть мастера спорта, кандидаты в мастера спорта, перворазрядники. А когда-то в них не верили даже родители. Им говорили, что они никогда не смогут плавать.

Они все называют меня мамой. Вот и все лекарство: любовь. Я, конечно, и по заднице могу крепко надавать. Любовь не означает жалость. Жалость — это грех. Мне пришлось быть жесткой. Мы с сыном были один на один против его болезни. Я ставила перед ним тарелку и говорила: «Хочешь есть — ползи». Потому что если дать слабину, ребенок может никогда не подняться.

Те, кто смотрит наши публикации, думают: «Боже, какая красота! Веселые фотографии, все улыбаются, все счастливы».

Но когда ребенку впервые надевают медаль на шею, все меняется. У него начинают гореть глаза. И неважно, говорит он или нет, какой диагноз написан в его справке. Он прекрасно понимает, что у него на шее — золото, серебро или бронза. Понимает, что он молодец, что он победитель. Для них это самая большая мотивация.

Самой большой проблемой последних трех лет для нас было отсутствие воды. Наш бассейн заработал только в марте этого года. До этого дети не могли плавать: приходилось тренироваться на суше, а дыхание отрабатывать в тазиках с водой.

Но мы все равно ездили на соревнования, даже под нейтральным флагом, поскольку из-за политики не могли выступать официально. И когда мы приезжаем в большую Россию, все спрашивают: «Как у вас это получается? Как, не имея практически ничего, вы добиваетесь таких результатов?» Вот такие мы — донецкие дельфины.

У нас не только плавание. Мы поем, рисуем, ходим в походы и театр, ездим на море, возим тяжелых детей на лечение в Белоруссию. Дети не сидят дома. Поэтому, когда люди их видят, часто спрашивают: «А где здесь инвалиды?» Вот ради этого все и делается.

У нас все трудоустроены. Некоторые начинают работать уже с 16 лет — в самых разных сферах: IT, юриспруденции, тренерской деятельности, журналистике. Уже образовалось четыре семьи. Люди познакомились здесь, поженились, у одной пары родился ребенок.

Сейчас наша самая острая проблема — финансирование. К счастью, нам помогает Юлия Барановская, как и многие другие мои друзья. Но мне все равно приходится ходить с протянутой рукой и буквально по копейке собирать деньги. Дети должны ездить на соревнования, и проблемы с финансированием не должны их касаться.

Для моих «дельфинов» все бесплатно. Абсолютно все: поездки на море, походы, соревнования, путешествия. Я кормлю их и обеспечиваю за свой счет. Даже те средства, которые государство выделяет им на питание и другие расходы во время соревнований, я отдаю ребятам как их заработок.

«Главное — не падать духом»

Виктор Евдокимов, художник-живописец и мастер монументально-декоративного искусства, 75 лет, родился в Донецке

Когда я учился, занимался и портретами, и интерьерами, пробовал разные направления. Но со временем понял, что каждому художнику важно найти свое. Для меня таким выбором стал пейзаж: всегда интересовали настроение, состояние, колорит.

Еще я много лет занимаюсь мозаикой. Для меня это живопись в камне, которая почти неподвластна времени. Поэтому я часто работал для храмов: краски стареют и выцветают, а мозаика сохраняется десятилетиями.

До войны у нас была большая творческая компания. Мы ездили на пленэры, писали Крым, Святогорск, Оскольское водохранилище. Теперь почти никого не осталось.

Два года назад война настигла и меня лично. После смерти матери я поехал привести в порядок ее дом за вокзалом и прямо во дворе наступил на мину «Лепесток». Все произошло мгновенно. Позже там нашли еще несколько мин. Благодаря донецкому реабилитационному центру сейчас у меня есть протез. И я понял, что труднее всего не пережить сам момент потери, а заново научиться жить. Мне часто говорят: «Главное — не падать духом». И, наверное, это действительно так.

Я не бросил свое дело и по-прежнему занимаюсь мозаикой. Раньше сам устанавливал большие композиции на высоте нескольких метров, теперь приходится привлекать помощников.

Тему войны я писать не очень люблю. Не потому, что она меня не волнует. Наоборот — слишком сильно впечатляет. Не хочется писать мрачное. Хотя два года назад мы с творческой группой ездили писать новые кварталы Мариуполя. Но даже там я искал не просто разрушения, а солнечный свет, интересный ракурс, жизнь. Чтобы по улицам ходили люди, работали краны, чтобы в картине оставалась надежда.

Двадцать пять лет назад я создал мозаику Иверской Божией Матери для храма возле донецкого аэропорта.

Сначала казалось, что восстановить его невозможно. Но недавно по донецкому телевидению я услышал, что храм собираются восстанавливать. Более того, там уже прошла первая служба. Я не стал ехать туда и искать ракурс для новой работы. Вид со стороны моей мозаики уже написал другой художник. Но сама мысль о том, что храм будет жить дальше, для меня очень важна.

«Мы не могли бросить растения»

Светлана Приходько, директор Донецкого ботанического сада, 59 лет, родилась в Константиновке

В ботанический сад я пришла в 1990 году, сразу после окончания биологического факультета Донецкого государственного университета. Начинала инженером гербария, потом были аспирантура, кандидатская диссертация, научная и административная работа. Вся моя жизнь оказалась связана с этим местом. А когда в Донбассе начались военные действия, я стала директором сада.

В 2014 году никто не понимал, что будет дальше. Мы были частью Национальной академии наук Украины, но в июне финансирование просто прекратилось. Потом нам сказали, что ботанический сад нужно перевести в любой город, подконтрольный Украине. Мы спрашивали: «Как можно перевезти ботанический сад? Это ведь не папки с документами. Главное здесь — живые растения».

Часть молодых ученых уехала, но большая часть коллектива осталась. Полгода мы продолжали ходить на работу без зарплаты. Просто потому, что не могли бросить растения. Особенно оранжереи: в открытом грунте растения еще могут дождаться дождя, а тропические коллекции без ухода погибнут очень быстро.

За эти годы ботанический сад не раз попадал под обстрелы. Страдали корпуса, оранжереи, деревья. Но деревья можно посадить заново. Гораздо сложнее восстановить оранжереи, которые после взрывных волн оказались серьезно повреждены. Сейчас часть комплекса фактически в аварийном состоянии, и мы очень надеемся, что все восстановят.

Помню один из самых тяжелых обстрелов — в феврале. Тогда сильно пострадала лимонная оранжерея, а на улице было минус 19. За сутки мы восстановили остекление: весь коллектив работал с утра до вечера. Когда повреждало другие оранжереи, теплолюбивые растения укрывали всем, что было под рукой, — тканью, старыми шторами, одеялами.

Сегодня в нашей коллекции около семи тысяч видов, форм и сортов растений, около трех тысяч из них — тропические и субтропические. За эти годы мы не только сохранили сад, но и смогли его развивать. Начали активно сотрудничать с российскими ботаническими садами, ездить на конференции, обмениваться коллекциями.

Особенно мы гордимся нашим розарием. Донецк всегда ассоциировался с розами, и огромная коллекция была здесь еще с советских времен. Потом часть ее погибла после тяжелых зим девяностых.