«Деревня доживает последнее десятилетие» Россиянка нашла забытый фотоархив советской деревни. Почему таких кадров больше не будет?

Екатерина Соловьева, успешный и востребованный документальный фотограф, после двадцати лет жизни в Германии вернулась в Россию, чтобы в костромской глуши разыскивать и восстанавливать фотоархивы всеми забытых сельских фотографов. Почему эти архивы абсолютно уникальны, она рассказала «Ленте.ру» в первой и второй частях большого интервью. В заключительной части Екатерина расскажет, что намеревается делать с найденными сокровищами, почему черно-белую пленку она предпочитает цифре, о произошедшей у нас на глазах смене культурного кода и ушедшей навсегда русской деревне. Уникальные фотографии из собрания Екатерины Соловьевой публикуются впервые.

«Это мой дедушка, а это я под елочкой лежу»

«Лента.ру»: Вы собрали тысячи пленок с десятками тысяч снимков. Какова дальнейшая судьба ваших находок?

Екатерина Соловьева: На помощь нам пришли два замечательных программиста-волонтера. Один из них сканирует пленки, а другой создал серьезнейшую базу данных, уникальный архив костромских фотографов.

Огромнейшая работа. Только техническое задание по этому сайту заняло больше двадцати страниц. Создан удобный поиск по локациям, датам, событиям, система тегов и даже распознавания лиц. Найти ссылку на архив можно в соцсетях «Дома Смодора».

Но это только один аспект нашей работы. Мы уже провели несколько выставок архива Варновского. Одну — в галерее Центра русского искусства в Костроме, другую — на родине фотографа в Парфеньево. Выставляли фотографов Владимира Русина из Судиславля и Александра Дудина из Совеги.

Архивы огромные, а на выставках можно показать лишь малую их часть. Как вы отбираете материал?

Для выставки Варновского мы отобрали около 160 фотографий по принципу жизненного цикла: детство — отрочество — юность — семья — работа — старость — похороны. Выставка имела мощнейший успех. Сейчас мы думаем показать ее в Москве.

А еще мы выиграли грант Владимира Потанина в номинации «Креативный музей». Уже начали его реализацию: работаем с архивом Краснухина из села Кужбал, снимаем ролики, проводим воркшопы для детей. Все это крутится вокруг фотоархивов и главного нашего детища — дома фотографа Михаила Смодора в Галиче, где после реставрации откроется Центр фотографии и визуального наследия.

«Отсчитываем четыре-пять лет, и вот тогда наши архивы найдут свое место»

Расскажите об этом проекте подробнее.

Мы собрали очень много материала, и стало понятно, что нужна постоянная площадка, где его можно показывать. Мы с мужем Антоном Мальцевым, архитектором-реставратором, стали искать подходящее помещение. Хотели купить какой-нибудь домик в костромских краях. Конечно, мы знали, что в Галиче жил и работал известный фотограф Михаил Маркович Смодор (1882-1944). Его дом был в таком ужасном состоянии, что мы даже боялись думать о том, чтобы заняться им. Но наши друзья и партнеры предложили нам его восстановить и заверили, что все работы будут профинансированы.

Это миллионов тридцать?

Скорее пятьдесят. Дом деревянный, двухэтажный, 400 квадратов, в центре Галича, за торговыми рядами. Администрация пошла нам навстречу, и мы его выкупили на торгах за 1 рубль.

Дом считается объектом культурного наследия, что накладывает на нас соответствующие обязательства. Его нельзя просто так взять и перестроить.

Но мы все согласовали, прошли экспертизу. Очень тяжелый путь, и это при том, что у нас есть партнеры, которые нам финансово помогают.

1 апреля 2026 года мы получили разрешение на проведение работ и начали разбор дома. Сейчас дом увезен на нашу реставрационную базу, уже срублены первые восемь венцов. Отсчитываем от этого момента четыре-пять лет, и вот тогда все наши архивы найдут свое место в этом доме в качестве выставок, инсталляций, показов…

Мастер-классов для местных ребятишек?

Мастер-классы мы уже сейчас ведем. Для галичских детей они совершенно бесплатные. На недельный воркшоп приезжает преподаватель из Московской школы фотографии и мультимедиа имени Родченко. Такой вот мы задали высокий уровень, и это хорошо. Люди ценят наши начинания. Кто бы мне сказал лет шесть назад, когда я жила в Германии, что я такую деятельность разверну в Костромской области России — я бы никогда в это не поверила.

Ну так это же очень интересно, и время занимает, которое можно было бы гораздо хуже потратить. А если еще и видишь результат своей деятельности — так это совсем здорово.

«Если мне нужно что-то сделать для души, я заряжаю пленку»

Вы спасаете чужие архивы, а свой семейный у вас есть? Ваши дети им интересуются? Расспрашивают о своих предках, делают для себя копии, чтобы показать их уже своим детям?

Любовь к фотографии мне привила мама. К сожалению, и нашу семью не миновала участь потери архива пленок. При одном из переездов он был утрачен. В том числе и то, что я снимала еще ребенком, занимаясь в фотокружке. Но историю своей семьи мы знаем. Мой отец ее восстановил и записал. У нас есть его классный текст, который знают мои дети.

Детям сейчас 20 и 25 лет. Дочь родилась в Германии, сын жил там с года и девяти месяцев. Несмотря на то что Германия для них более родная страна, чем Россия, они всегда были погружены в мои путешествия и в наш дом в Тверской области, который уже стал для нас родовым гнездом. Дочь пошла по моим стопам, она учится на дизайнерском факультете, изучает теорию фотографии, а несколько ее подруг делали учебные проекты по моим работам, в том числе по архивным. Я считаю, что если есть преемственность, то она и через это выражается.

То есть можно надеяться, что дочь продолжит ваше дело и по крайней мере ваш личный фотоархив не пропадет?

Конечно же, я задаю себе вопрос, куда приземлится мой архив в случае чего, кто будет им после меня заниматься. Думаю, где-то это уже нужно прописать.

Хочу вас спросить еще вот о чем. Вы уже достаточно серьезно занимались фотографией, когда произошел переход на цифру. Аналоговая фотография существовала больше ста лет с незначительными изменениями, и вдруг бац — и она исчезла! Вы не думали, что фотография как искусство, как магия, как ремесло ушла в прошлое безвозвратно? Нет ощущения, что фотограф — это умирающая профессия?

Я не согласна с тем, что аналоговая фотография «бац — и исчезла!». Я сижу в чатах аналоговых фотографов в Telegram, и там по тысяче человек в каждом. Все они постоянно что-то снимают, ищут пленку, проявляют, печатают… Я тоже в этом мире живу.

У меня есть теория смены культурного кода, которая произошла на наших глазах. На примере фотографии это особенно хорошо заметно. В течение 100-120 лет фотография практически не менялась. Прокудин-Горский снимал в цвете еще в начале XX века и тиражировал свои фотографии на открытках тысячами. Они мало отличаются от того, что делали фотографы век спустя. Но цифра — это совсем другое. Для того чтобы нащелкать миллионы фотографий и сделать их достоянием миллионов людей, не нужно вообще никаких знаний и навыков. В этом нет искусства, культуры, труда, нет даже ремесла. И количество нащелканных фоточек, вопреки законам философии, в качество не переходит. Скорее наоборот. Да, делать снимки стало быстрее и удобнее, но исчезла магия фотографии, то ни с чем не сравнимое ощущение, когда в свете красного фонаря на белой фотобумаге, как по волшебству, начинает проявляться сделанный тобой снимок.

У меня есть очень крутая цифровая камера. Я ее воспринимаю как рабочую машинку. Надо поехать что-то быстро отснять — я ее беру. А если мне нужно что-то сделать для души, я заряжаю пленку. Для меня пленка — как для художника холст. Мне важно, что от момента нажатия на кнопку спуска камеры и до получения готовой фотографии я сама контролирую весь процесс: проявляю пленку, сканирую ее, делаю контрольные отпечатки.

А, кстати, почему черно-белые фотографии, сделанные на пленку, ощущаются более естественными и живыми, чем цветные, снятые на цифру?

Они абсолютно вечные. Черно-белое изображение дает другую глубину. Оно отсекает все лишнее и не отвлекает от смысла. Русскую провинцию я вижу в черно-белом. У меня есть куча всего цветного, но если я делаю выставку, делаю ее в черно-белом. Это мое предпочтение.

«Мы уже давно живем в необитаемых пространствах»

Все, что вы находите и стараетесь сохранить, — это уходящая натура. А что дальше, есть ли у русской деревни хоть какие-то шансы? Может она во что-то жизнеспособное трансформироваться?

Той деревни, которая была даже в советское время, хотя я испытываю неприязнь к тому, что сделал с русской деревней Советский Союз, уже не будет. Даже того, что было еще двадцать лет назад, уже не будет. Мы наблюдаем крах.

Пять лет назад в селе, где я сейчас живу, а это Чухломской район, 20 километров на север от Чухломы, было 1500 жителей. Сейчас — 800.

Эти примеры показывают, что русская деревня доживает последнюю пару десятилетий. Ее не будет, как ее нет в той же Германии. И там никто по этому поводу не заламывает руки.

Но огромная Россия — это не компактная по нашим меркам Германия. И исчезновение русской деревни означает огромные практически необитаемые территории, откуда лесовозами по разбитым дорогам будут вывозить остатки леса.

Это уже произошло. Мы уже давно живем в этих необитаемых пространствах.

У меня давно нет никаких иллюзий, что можно что-то сохранить. Будут какие-то анклавы из полугородских жителей, которые захотели уехать от городской суеты. Никакой деревни, никакой общинности уже давно нет.

Но ведь вместе с деревней исчезает и живая национальная культура. Не та музейная и архивная, которую вы стараетесь сохранить, а именно живая, настоящая.

Деревня умерла вместе с деревенской культурой и ее носителями. Но одновременно с процессом вымирания деревень, где все жители уже преклонного возраста, а молодежь давно уехала в города, набирает популярность массовое увлечение наследием, когда городские люди покупают исторический дом в какой-нибудь деревне под условным Ярославлем и начинают радостно его восстанавливать для себя или как гостевой дом для внутренних туристов.

У нас уже сформировалось целое большое сообщество в Telegram «Новая жизнь старых домов», всего за год туда набежало 1300 человек. И все там что-то делают в плане сохранения наследия. Покупают дома в полузаброшенных деревнях, ремонтируют их, налаживают контакты с оставшимся местным населением… Это сейчас происходит повсеместно. И я вижу, что эта тенденция идет на смену деревенской культуре.