Европа пережила бунты мигрантов, британо-испанскую войну и ядерную катастрофу страшнее Чернобыля. Какое будущее ее ждет?

На минувшей неделе, 10 июля, Франция отметила очередную годовщину выхода из состава Европейского союза (ЕС). По этому поводу президент Марин Ле Пен организовала в Версальском дворце консервативный форум с участием европейских политиков. На форуме и в его кулуарах обсуждались самые горячие темы — от преодоления последствий ядерной катастрофы в Германии до идеи нового европейского объединения. И хотя радикально настроенные представители местных мигрантских сообществ встретили это событие серией протестов, а его финал был омрачен убийством премьер-министра Великобритании Джейкоба Рис-Могга, форум «За будущее Европы», по словам его участников, четко отразил новый облик европейской политики и вектор ее развития. Каким видит свое будущее консервативная Европа, какие ценности она продвигает и кто стоит за покушением на британского премьера — в репортаже нашего корреспондента из неспокойного Парижа.

Франция под огнем

Город, как известно, начинается с его аэропорта. В терминале В Париж-Орли гость французской столицы сразу обратит внимание на толстый слой пыли на окнах, грязный, даже липкий пол и длинную очередь в бесплатный туалет, в которой совсем не говорят по-французски. После закрытия аэропорта Шарль-де-Голль третий этаж терминала В в Париж-Орли превратился в мигрантское гетто, где в ожидании депортации застряли искатели европейского благополучия, чье пребывание во Франции сочли нежелательным.

На выходе из терминала в зоне такси снова очередь, возле которой десяток активистов. Выходцы из стран Северной Африки и Ближнего Востока держат плакаты и раздают листовки с анонсом завтрашнего митинга в центре Парижа.

Если верить новостям, ей это не удалось. Только сегодня во время протестной акции на площади Республики в результате стычек с полицией пострадали 12 стражей правопорядка, задержаны более 60 агрессивных демонстрантов. Завтра ожидаются основные протесты, приуроченные ко второй годовщине арабского погрома 15 июля 2033 года. Парижане считают, что это название вводит в заблуждение, так как настоящими жертвами тех событий следует считать не арабов-мигрантов, а коренных французов.

Так называемый арабский погром начался с рейда спецподразделения МВД Франции в нелегальном медресе, организованном в мигрантском районе на окраине Парижа. По закону религиозная пропаганда, к которой относят проповеди, преподавание религиозных учений и совместное изучение религиозной литературы, допускается только в стенах учреждений, имеющих соответствующую государственную аккредитацию. Эти действия вызвали бурную реакцию местного населения. Подстрекаемые радикальными исламистами жители нескольких мигрантских гетто в течение трех дней жгли машины и били витрины в соседних кварталах.

Протестующие также разгромили открытый незадолго до этого музей Новейшей истории французской нации на площади Бастилии. По замыслу руководства правящей партии «Национальное объединение», музей должен был стать символом возвращения Франции к политике защиты национальных интересов и ценностям эпохи де Голля. К счастью, полиции и жандармерии удалось пресечь беспорядки и арестовать зачинщиков до того, как парижане вновь решат взять мигрантский вопрос под свой контроль и устроить жесткую зачистку гетто, как это было в марте 2030-го, когда беспорядки вылились за пределы Парижа и прокатились по всей стране.

В память о тех событиях активисты мигрантских и исламистских движений второй год собираются на площади Бастилии у Июльской колонны.

Президент Ле Пен, не поверив заявлениям мэра Дауди, перенесла форум из Елисейского дворца в центре Парижа в пригород, в Версаль. Это решение, по мнению политических оппонентов мадам президента, исчерпывающе описывает политику «Национального объединения» последних лет: громкие заявления, боязнь решительных действий, бегство от реальных проблем.

В том, что экономические и социальные проблемы Франции связаны с нерешительностью ее политического руководства, убежден 28-летний замсекретаря марсельского отделения «Национального объединения» Гийом Шарпони, прикрепленный к иностранным журналистам в качестве гида.

Шарпони состоит в «Союзе решительных» — праворадикальной фракции «Национального объединения», которая известна резкой критикой партийного руководства за половинчатость реформ в области национальной безопасности, экономики и миграционной политики. «Союз решительных» возглавляет Жордан Барделло, бывший лидер «Национального объединения», некогда рассматривался как преемник Ле Пен.

В начале первого срока Ле Пен ее инициативы казались эффективным решением этих проблем. В 2028 году она представила парламенту проект реформы миграционного законодательства, который, среди прочего, значительно усложнял правила получения гражданства, а также оформление разрешения на проживание и работу во Франции. Кроме того, Ле Пен разработала закон о контроле над религиозными организациями, который вводил обязательную государственную сертификацию всех религиозных учреждений и общин.

Из всего пакета изменений правительству удалось реализовать лишь две реформы. Первая устанавливала принцип приоритета французского гражданства при получении пособий и льгот, что позволило слегка снизить расходы бюджета на социальные программы. Вторая значительно упростила процесс депортации нелегальных мигрантов, разрешив заключение приезжих в депортационные центры до решения суда. Господин Шарпони уверен, что Ле Пен стоило тверже обойтись с внутренними врагами, которые помешали реализовать все остальные реформы.

По статистике, почти две трети национального рынка труда в сфере услуг заняты мигрантами. В большинстве своем это люди, не имеющие французского гражданства, но легально въехавшие в страну. Власти крупных городов и туристических регионов, для которых индустрия гостеприимства является важной статьей дохода, фактически саботировали миграционную реформу Ле Пен. Они опасаются, что ограничение миграции и запрет на трудоустройство иностранцев негативно скажутся на доходах местного бизнеса.

Но в провале реформ виноваты не только чиновники и бизнесмены, зарабатывающие на туризме. «Национальное объединение» остается крупнейшей фракцией парламента, однако сегодня ей не хватает устойчивого большинства для проведения радикальных реформ. За время первого срока Ле Пен партия растеряла значительную часть своего политического капитала из-за череды скандалов.

В 2029 году весь мир обсуждал ужасающие кадры из депортационного центра в Лионе, где два десятка семей мигрантов, среди которых были дети, в течение нескольких месяцев содержались в полуподвальном помещении в нечеловеческих условиях. Еще через год началось громкое расследование против группы советников и политтехнологов из «Национального объединения», которая, как выяснило следствие, во время последних парламентских выборов организовала коррупционную схему по продаже депутатских мандатов. Мартовские события 2030 года, в ходе которых полиция по сути поддержала погромщиков, тоже были неоднозначно восприняты в политическом лагере правых.

К 2035 году стало очевидно, что Ле Пен не сможет довести миграционную реформу до конца. Президент оказалась неспособна консолидировать в своих руках необходимую для проведения реформ власть и добиться полного контроля над парламентом. Суды завалены исками от правозащитников, профсоюзов и муниципалитетов. Города Франции периодически сотрясают митинги и демонстрации мигрантских объединений, которые нередко заканчиваются столкновениями с активистами «Французского действия» — боевого крыла «Союза решительных».

Своим названием «Французское действие» довольно прозрачно отсылает к одноименной националистической организации эпохи Третьей республики, которая прославилась акциями прямого действия. Боевое крыло «Союза решительных» тоже не стесняется таких акций. Помимо привычных стычек на митингах, активисты проводят рейды по подпольным медресе и молельным домам, устраивают облавы на нелегальных мигрантов, иногда патрулируют улицы в мигрантских кварталах.

На жесткие действия правых и провальную политику интеграции мигрантская среда отвечает постепенным усилением экстремистских настроений. Нередкими стали теракты с применением холодного оружия в метро, на фестивалях, концертах и других публичных мероприятиях.

По словам Шарпони, с недавних пор религиозный и политический экстремизм стал вызовом для французского академического сообщества. В университетских кампусах усиливается влияние радикальных групп исламистского толка. Они требуют отстранить от преподавания профессоров, критикующих идеи мультикультурализма и обличающих экспансию радикального ислама в Европу, а также изъять из программы обучения и университетских библиотек все работы неугодных им авторов.

Поначалу руководство учебных заведений смотрело на эту проблему сквозь пальцы, но после гибели семи человек из-за стрельбы, устроенной террористами на открытой лекции Алена Финкелькрота в Эколь Нормаль, туда закрыли доступ внешним слушателям, как и в Институт политических исследований, в Университет Париж VIII и даже в Сорбонну (фр. École normale supérieure, Institut d'études politiques de Paris, Université Paris VIII, Sorbonne Université — престижные французские высшие учебные заведения социально-гуманитарного профиля).

Гийом вспоминает, что спустя полгода возле дома правоконсервативного философа Алена де Бенуа произошел теракт. Выходец из Палестины бросил бомбу, когда 90-летний писатель выходил из машины. В результате де Бенуа получил легкие осколочные ранения и контузию, его водитель лишился ноги, ранения получили сам террорист и два случайных прохожих; позже один из них скончался.

Согласно социологическим опросам, уличное насилие — главное, что беспокоит граждан республики. Это проблема, с которой, по всей видимости, Ле Пен справиться не может.

По всей видимости, однопартиец мадам президента прав: решение провести правый форум в годовщину арабских погромов можно объяснить лишь отчаянием. Ле Пен надеется, что в ситуации, когда позиции «Национального объединения» с каждым днем ослабевают, поддержка консервативных политиков Европы укрепит шаткое положение правящей партии в глазах избирателей.

Два отца новой немецкой политики

Первый день форума европейских консерваторов открывается панельной дискуссией под руководством канцлера ФРГ Кристиана Ноймана. Его доклад посвящен немецкому экономическому чуду. Канцлер рассказывает, как восток Германии превратился из зоны экологического бедствия в динамично развивающийся регион. Благодаря частным инвестициям, радикальной дерегуляции экономики и отмене более трех сотен фискальных артикулов в ФРГ возникла особая экономическая зона «Фрай Ост-Дойч». Именно сюда перенесли свои производства многие технологические корпорации Германии, включая Palantir — компанию немецкого миллиардера Петера Тилля.

Нойман начинает речь, как и все свои выступления, минутой молчания в память о жертвах катастрофы на Райнсбергской АЭС. Такое нарочитое внимание к трагедии трехлетней давности не случайно: крупнейшая со времен Чернобыля экологическая катастрофа в Европе открыла новую страницу немецкой истории, и канцлер Нойман, пожалуй, главный герой этой истории. Неудивительно, что лейтмотивом его выступления и всей дискуссии стали изменения в немецкой политике и экономике, прямо или косвенно связанные с Райнсбергской трагедией.

Канцлер Алиса Вайдель со своими соратниками из АдГ активно взялась за реформы с целью ограничить миграцию и снизить уровень преступности в крупных немецких городах. Представители ХДС/ХСС в правительстве сконцентрировались на внешней политике и экономических преобразованиях.

Приоритетами кабинета министров стали нормализация отношений с Россией, реиндустриализация и возврат к ядерной энергетике, фактически уничтоженной в Европе на волне зеленой повестки. Кроме того, руководство «Альтернативы для Германии» было напрямую заинтересовано в развитии мирного атома: холдинг сопредседателя АдГ Никласа Блюменберга к 2030 году контролировал около половины всех контрактов в возрождавшейся атомной отрасли Германии.

АЭС в Райнсберге была построена еще во времена социалистической ГДР, а после объединения Германии в 1990 году ее закрыли из-за несоответствия стандартам безопасности атомной энергетики, принятым в ФРГ. Решение построить новую станцию именно на этом месте объяснялось тем, что города Восточной Германии, особенно Берлин, испытывают дефицит электроэнергии. К тому же некоторые конструкции прежней станции были признаны пригодными для дальнейшего использования, что позволяло сэкономить средства и сократить время строительства. Станцию и правда возвели в рекордные для современной энергетики сроки — уже через три года после начала работ на первом энергоблоке проводились предпусковые испытания.

Результаты расследования показали, что сбои в работе систем охлаждения и аварийная остановка реактора стали следствием ненадлежащего контроля на этапах строительных и наладочных работ, а также ошибочных действий персонала станции.

В результате аварии на месте погибли 5 сотрудников станции, еще 18 скончались в первые недели после аварии из-за лучевой болезни. Около 2000 жителей находящихся неподалеку населенных пунктов получили опасную для жизни дозу облучения и стали инвалидами. Более 300 тысяч подверглись облучению, которое может спровоцировать опасные заболевания в среднесрочной и отдаленной перспективе. Произошло радиационное загрязнение воздуха и почвы на территории нескольких сотен квадратных километров. Опасный для здоровья радиационный фон фиксировался в северных, центральных и восточных районах Берлина, а также в приграничных районах на западе Польши.

Более пяти миллионов человек были эвакуированы, включая большую часть жителей Берлина. Говоря об этом, Нойман делает акцент на том, насколько эта трагедия осложнила и без того затратный процесс реиндустриализации.

Спустя месяц после переноса столицы во Франкфурт бундестаг объявил канцлеру Вайдель вотум недоверия. В результате большинство мест в парламенте получила ХДС, оппозицию ей составил блок «Гея».

Новый кабинет министров ХДС не имел почти ничего общего с главной политической силой старой Германии. После того как власть в партии захватил молодой австрийский экономист Кристиан Нойман, ХДС отказалась от христианско-демократической платформы в пользу популярного в Германии правого популизма по модели АдГ.

Глава корпорации Palantir этнический немец Тилль пообещал вложить миллиарды евро в реконструкцию и реабилитацию востока Германии в случае победы ХДС. Бизнесмен высоко оценил план Ноймана по преодолению последствий экологического кризиса, базировавшийся на идеях австрийской экономической школы и предполагавший фактически полный отказ от государственного регулирования экономики.

Помимо пострадавших районов, которые пока практически не используются в экономической деятельности, зона «Фрай Ост-Дойч» включила в себя большую часть Восточной Германии. Здесь упростили и частично отменили большинство бюрократических процедур, скорректировали налоговое, экологическое и трудовое законодательство. Так, налоги были снижены до символических шести процентов от прибыли, а корпорации-резиденты получили определенную свободу при составлении трудовых договоров. Вокруг Берлина растут индустриальные кластеры, гигафабрики, управляемые искусственным интеллектом, а также серые дата-центры, которые не подчиняются европейскому законодательству по обработке личных данных.

Тандем Ноймана и Тилля сработал. Всего за три с половиной года «Фрай Ост-Дойч» по совокупному ВВП достигла показателей старого Берлина до катастрофы, а в 2033 году Тилль перенес головное подразделения Palantir из бывших США в Германию.

Среди них есть ученые, сотрудники органов власти, полицейские и военные. Около 10 тысяч человек — простые граждане, отстоявшие в суде право не покидать свои дома. Неофициально в Берлине находятся еще около 150 тысяч человек, в том числе мародеры и люди, скрывающиеся от закона, но в большинстве своем это берлинцы, решившие вернуться в заброшенный мегаполис.

«Иногда шутят, что у Германии два отца. Возможно, в этом есть какой-то намек на то, что Нойман и Тилль похожи на гей-пару (международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в РФ), но этот тандем — именно то, что сегодня нужно немецкому народу, — говорит оказавшийся поблизости Гётц Кубичек, консервативный философ и журналист, заместитель главы принадлежащего Palantir медиахолдинга Junge Freiheit. — Корпорация Тилля сегодня — это основа новой Германии, ее становой хребет».

Кроме того, по словам Кубичека, Ennorath Freikorps по сути заменила полицию в зоне «Фрай Ост-Дойч». Проблема в том, что на этой территории то и дело возникают криминальные районы, в которых укрываются нелегальные мигранты и преступные элементы — главным образом торговцы наркотиками. ЧВК Тилля не только патрулирует эти районы, но и наделена правом проводить рейды и собственные расследования в отношении криминальных группировок.

В европейской прессе то и дело появляются репортажи о том, что военизированное подразделение Palantir причастно к нарушению прав человека на востоке Германии. Тем не менее цифры говорят сами за себя: согласно статистике МВД ФРГ, по количеству уголовных преступлений на душу населения особая экономическая зона «Фрай Ост-Дойч» является самым безопасным регионом Германии.

Однако Кубичек настаивает, что приоритетным направлением для Тилля остаются гуманитарные проекты. За последние два года корпорация открыла в «Фрай Ост-Дойч» шесть многофункциональных медицинских центров, которые позволяют жителям этой зоны бесплатно проходить обследование и лечение от онкологических заболеваний. Кроме того, Palantir остается в Германии главным поставщиком препаратов от рака, в том числе российского производства.

Впрочем, Junge Freiheit — это не просто платформа для консервативных интеллектуалов. За последние два года медиахолдинг Тилля полностью разгромил либеральные немецкие СМИ в информационной войне. Серия расследований о коррупционных схемах предыдущих правительств, которые замалчивались провластными СМИ, свидетельства о намеренном сокрытии статистики преступлений, совершенных мигрантами, и о связях либеральных политиков с иностранными фондами — все это подорвало доверие к некогда авторитетным немецким изданиям.

Ключом к такому успеху, по словам Кубичека, стали не только качественные журналистские материалы. Получив доступ к аналитическим мощностям Palantir, Junge Freiheit обеспечила контроль над алгоритмами ключевых интернет-площадок и создала свою блокчейн-систему токенизации контента для определения первоисточников и фейков, а почти неограниченный бюджет позволил холдингу вливать миллионы в таргетированные кампании и скупку более мелких изданий. Сегодня Junge Freiheit — самая цитируемая медиаплатформа Германии, продукты холдинга собирают миллионы просмотров, в том числе за пределами ФРГ. Кубичек не без гордости отмечает, что именно его медиакампания обеспечила Нойману победу на последних выборах.

На сегодняшнем форуме канцлер подробно рассказывает о своей концепции «культурного суверенитета». По его словам, Германия столетиями разрушала собственную идентичность — сначала из-за комплекса вины за нацистское прошлое, затем под давлением мультикультурализма и глобализации. Нойман настаивает: немецкий народ имеет право определять, кто может быть полноправным гражданином его государства.

Бундестаг пока одобрил только три реформы канцлера из десяти предложенных: о радикальном ужесточении процедуры получения статуса беженца, а также оформления трудового патента и вида на жительство для мигрантов; о защите культуры немецкого народа; о введении в законодательство категории «ауслендер» — иностранец.

Первая инициатива опирается на проект реформы миграционного законодательства, разработанный еще правительством Вайдель, который был практически одобрен бундестагом накануне Райнсбергской трагедии. Закон о защите культуры немецкого народа предполагает федеральное и земельное финансирование только для тех культурных проектов, которые «отражают исторический опыт и традиционные ценности немецкого народа». Фактически это означает конец государственной поддержки любых мультикультурных инициатив в Германии. Но самые бурные овации делегатов форума вызвал закон об ауслендерах.

Для собравшихся в Версале правых политиков эти слова прозвучали как программное заявление консервативной Европы: эпоха мультикультурализма официально закончена.

В либеральных СМИ реформы Ноймана почти сразу окрестили «Новым пивным путчем». Сравнивая правительство Ноймана с путчистами Гитлера, критики канцлера пытаются отождествить его политику с нацистской тактикой уничтожения Веймарской республики изнутри. Но здесь, в Париже 2035 года, эти исторические параллели, похоже, никого не пугают. Напротив, для участников форума успех немецкого тандема — это ролевая модель, доказательство того, что «правый поворот» возможен даже в самой зарегулированной и забюрократизированной демократии Европы.

Разъединенное королевство

Второй день в Версале начинается с презентации проекта «Нового союза Европы». Его представляет лидер британской партии Brenter, член координационного совета правящей коалиции «Единая Британия» Найджел Фарадж. Это амбициозная попытка экспортировать на континент британский опыт, воссоздать Евросоюз на новой идеологической платформе. Новое объединение станет политическим альянсом суверенных государств, власти которых представляют национальные и патриотические коалиции.

Согласно проекту Фараджа, каждая страна остается полностью независимой, но координирует действия с союзниками по ключевым вопросам: научно-техническое сотрудничество, общая миграционная политика, совместная экономическая конкуренция со Скандинавским союзом (с помощью рыночных и нерыночных методов).

Впрочем, лейтмотив презентации Фараджа был предсказуем: основные тезисы его проекта обсуждаются в медиапространстве с начала 2030-х, с момента прихода «Единой Британии» к власти, к тому же текст выступления журналисты получили незадолго до его начала, поэтому вместо презентации я отправляюсь в легендарный бар «Сенсуалист» в пригороде Парижа. Мне удалось договориться о встрече с соратником Фараджа, координатором британского «Альянса рабочего класса» (АРК) Томми Робинсоном.

Робинсон — полная противоположность традиционному британскому политику, и именно поэтому он оказался так важен для «Единой Британии». Томми вырос на рабочей окраине Лутона, где к середине 2020-х белые англичане оказались меньшинством. Его политическая карьера началась не в парламенте, а на улице — во время протестов местного пролетариата и футбольных фанатов против исламизации британских городов. В либеральной прессе его называли расистом и экстремистом, он несколько раз попадал в тюрьму по обвинениям, которые позже были признаны политически мотивированными.

«Альянс рабочего класса» возник не как классическая партия, а как низовое движение — сеть локальных групп в небольших рабочих районах, которые традиционные партии давно забросили. Это были депрессивные промышленные города, где деиндустриализация ликвидировала рабочие места, а полиция в 70 процентах случаев отказывалась выезжать на вызов. Робинсон был плоть от плоти этих районов.

В какой-то момент Робинсон понял, что нельзя «играть только в оборону». По его словам, чтобы двигаться вперед, недостаточно одних только протестов против иммиграции и исламизации — нужна позитивная программа.

Эти усилия не пропали зря, и на АРК обратили внимание несколько влиятельных политиков из парламента. Знакомство с одним из них в конце двадцатых кардинально изменило взгляды и политическую карьеру Робинсона. Сегодня от большинства низовых правых движений АРК отличает отказ от этнического национализма в пользу гражданского патриотизма. Робинсон уверен, что проблемы, с которыми борется «Альянс», волнуют молодых людей Британии вне зависимости от цвета их кожи.

Бывший футбольный хулиган признается, что пришел к такой позиции не сразу. Решающим оказалось влияние человека, которого он называет «тренером». Речь, конечно, о Джейкобе Рис-Могге — лидере «Единой Британии», эксцентричном политике, словно сошедшем со страниц диккенсовского романа. Выпускник Итона и Оксфорда, потомственный аристократ и католик, он совсем не похож на Робинсона. Даже на фоне коллег-консерваторов он выделялся своим подчеркнуто старорежимным стилем: манеры джентльмена викторианской эпохи, двубортные пиджаки и латинские цитаты в парламентских речах. В политике двадцатых к нему прилипла уничижительная кличка «лордишка из музея».

Когда Консервативная партия окончательно дискредитировала себя в серии скандалов, связанных с коррупцией на Украине, и потерпела сокрушительное поражение на выборах 2027 года, Рис-Могг объявил о создании собственной партии — «Новые тори». Партийный манифест провозглашал возвращение Британии к традиционным ценностям. Монархия, Бог, народ, а также решительный отказ от «отвратительного либерального компромисса».

«Новые тори», по словам Робинсона, начинались как маргинальный проект — всего несколько тысяч членов из аристократических семей и английских католических кругов. Но Рис-Могг оказался дальновидным стратегом. Он сделал ставку на широкую коалицию патриотических сил. Он оказался готов пожать руку вчерашнему футбольному хулигану Томми Робинсону и разделить власть с популистом Фараджем. Вместе они смогли сделать невозможное: объединить под одним флагом английский рабочий класс и потомственную земельную аристократию, которая десятилетиями сторонилась публичной политики. Логика оказалась проста: и футбольный фанат из Манчестера, и владелец родового поместья в Сомерсете вдруг осознали, что у них один общий враг — неолиберальные олигархические элиты.

Главная заслуга Рис-Могга — так называемое Великое примирение 2030. Четыре правоконсервативные несистемные британские партии образовали политический альянс и удержали Соединенное Королевство от полного распада.

Крах прежней партийной системы Великобритании начался в 2027 году, когда лейбористы под руководством Кира Стармера не выполнили своих обещаний по реформам, а консерваторы окончательно потеряли доверие избирателей после серии коррупционных скандалов. Впервые за несколько столетий ни одна из традиционных партий не смогла сформировать правительство, а власть неожиданно получила коалиция либерал-демократов и Шотландской национальной партии (ШНП) — альянс столь же неожиданный в старой Британии, сколь и нежизнеспособный.

За счет британских налогоплательщиков шотландские националисты в течение двух лет методично выстраивали систему параллельных государственных институтов: независимую финансовую систему, способную пережить отделение от Банка Англии, региональные подразделения разведки и секретной службы, а также собственные вооруженные силы, перевооружение которых было прикрыто реформой органов территориальной обороны.

Окончательно отделиться от королевства в ШНП решили в один из самых драматичных моментов британской истории — во время нападения Испании на Гибралтар. Робинсон рассказывает о событиях лета 2029 года, едва сдерживая гнев. Его младший брат погиб в первую неделю битвы за Скалу.

Воспользовавшись фактическим распадом НАТО и ослаблением Великобритании из-за политического кризиса, Мадрид решил восстановить свой суверенитет над Гибралтаром, получив таким образом контроль над проливом и усилив свое влияние в Средиземноморье.

Операция началась 14 июня в три часа ночи. Испанские ВМС блокировали пролив, спецназ высадился на северной оконечности Скалы. Стало очевидно, что Мадрид ведет войну по отработанному плану: британский гарнизон был застигнут врасплох, все коммуникации парализованы, к вечеру следующего дня испанские флаги развевались над большей частью полуострова.

В обращении испанского правительства к нации говорилось о «трехвековом унижении испанского народа» и необходимости вернуть контроль над стратегически важной территорией.

Большинство аналитиков сходятся во мнении, что истинные мотивы столь безрассудной атаки были куда прозаичнее. К 2029 году правительство Альберто Фейхоо оказалось в глубоком политическом кризисе. Экономика Испании продолжала стагнировать, безработица среди молодежи превышала 40 процентов, Каталония в очередной раз готовилась к референдуму о независимости. Социологи предсказывали дальнейшее снижение рейтингов правоцентристской Народной партии и неминуемое поражение на следующих выборах.

Маленькая победоносная война вполне могла сплотить нацию, поднять рейтинги правительства и отвлечь народ от внутренних проблем. Расчет строился на том, что Британия, ослабленная внутренними противоречиями из-за проблем с миграцией и экономикой, не сможет ответить быстро и решительно.

Среди британских консерваторов, впрочем, популярна иная версия. Робинсон уверен, что за атакой на Гибралтар стояли крупные наркокартели, которые к концу двадцатых годов контролировали значительную часть испанской экономики. По его мнению, война была лишь предлогом для мобилизации армии и последующего государственного переворота. Картели несколько лет методично внедряли своих людей в силовые структуры, скупали генералов и политиков. Им нужен был переломный момент, чтобы окончательно захватить власть.

Так или иначе, спустя неделю после атаки королевский флот развернул в районе Гибралтарского пролива ударную группировку, авиация начала массированную бомбардировку испанских позиций. Бои продолжались три недели. Потери с обеих сторон достигли тысячи человек.

Несмотря на первоначальные успехи Испании, очень скоро британские войска потеснили противника с захваченной территории. Испанцы провели несколько безуспешных контратак, которые больше походили на попытку сохранить лицо, нежели вернуть потерянные позиции. В испанских СМИ тут же зазвучали обвинения в адрес правительства и лично Фейхоо, а 14 июля, после двухдневной революции, власть в Испании взяла группа генералов, объявивших себя политическими наследниками испанского диктатора Франсиско Франко.

Кабинет министров возглавил Мигель Анхель Родригес, бывший мэр небольшого андалусского городка, о котором за пределами его родной провинции до переворота никто не слышал. Позднее в европейских СМИ будут писать о связи Родригеса с наркобаронами.

Руководство ШНП решило воспользоваться моментом, и 2 июля, в разгар боевых действий, первый министр Шотландии Хамза Юсаф выступил с экстренным обращением к народу королевства. Он обвинил руководство партии Либеральных демократов в участии в «империалистической авантюре», которая угрожает безопасности шотландского народа, и объявил о проведении референдума о самоопределении Шотландии.

Робинсон настаивает, что ШНП провела плебисцит незаконно — в стране действовал мораторий на любые выборы и голосования, введенный военным кабинетом. Но процесс был уже запущен: шотландская полиция и территориальная оборона, которые должны были обеспечивать порядок, подчинялись Эдинбургу.

Когда стало ясно, что Шотландия покинет королевство, Карл III принял решение, которое потрясло Британию. «Впервые за полтора столетия британский монарх открыто и деятельно вмешался в политику страны, — объясняет Робинсон. — Со времен королевы Виктории монархия следовала негласному правилу: корона царствует, но не правит. Но Его Величество был в ярости от того, что ШНП использовала момент национальной трагедии, когда страна оплакивала погибших на Гибралтаре, чтобы нанести удар в спину. А либерально-демократическое правительство оказалось слишком слабым, чтобы этому противостоять».

Через неделю после референдума Рис-Могг получил приглашение в Букингемский дворец. По словам Робинсона, Карл III прямо заявил ему: старая партийная система мертва, страна на грани развала. Лондону нужна новая политическая сила, и она должна пользоваться поддержкой короны. Король не издавал никаких указов и не распускал парламент, но его публичное благословение конкретной политической силы означало конец старых правил игры.

Первым к «Единой Британии» присоединился Найджел Фарадж со своей партией Brenter. Для Фараджа это был логичный шаг: его избиратели уже давно разочаровались в старых консервативных силах. Томми Робинсон тоже не заставил себя упрашивать, хотя и сомневался, что политический истеблишмент примет человека с полукриминальным прошлым. Но у него был веский аргумент — именно за ним шли рабочие районы Севера.

Внеочередные выборы с участием «Единой Британии» прошли 15 ноября 2030 года. Результаты говорили сами за себя. Блок получил 326 мест в парламенте — абсолютное большинство. Либерал-демократы потерпели сокрушительное поражение. Несколько мандатов получила партия «Исламское возрождение», но ее отказ создать единый блок с либералами был роковой ошибкой, и сегодня партия на грани роспуска, а лидер Фахад Имран Аббаси скрывается в Пакистане от уголовного преследования.

Робинсон допивает очередной бокал пива и откидывается на спинку кресла. За окнами «Сенсуалиста» уже темнеет — скоро начнется заключительная церемония форума.

Он смотрит на часы и морщится — через два часа ему нужно быть в Версале. Рис-Могг выступит с заключительной речью о будущем «Нового союза Европы». Робинсон явно гордится «тренером».

Мы прощаемся у выхода. Координатор АРК садится в бронированный Range Rover, его кортеж направляется к Версалю. Я добираюсь на общественном транспорте и надеюсь успеть к торжественному подписанию соглашения о военно-техническом сотрудничестве между Великобританией, Францией и Германией, которое пройдет накануне выступления лидера «Единой Британии».

***

Последнее мероприятие форума проходит в Зеркальном зале. Президент Франции подводит итоги: для Ле Пен самое главное, что форум прошел без эксцессов. С ее лица не сходит улыбка: час назад пришла свежие результаты опросов — рейтинг правящей партии вырос аж на 10 процентов, что, с учетом всех обстоятельств, очень хорошо.

Выступают Нойманн и Тилль с проектом консервативной социальной сети. Затем на сцену поднимаются Робинсон и Фарадж — вместо Рис-Могга, который задерживается. Организаторы нервничают, но объясняют задержку «техническими проблемами с кортежем».

В 18:47 Рис-Могг все еще не появился. Робинсон и Фарадж импровизируют, перебивая друг друга, — речи явно не отрепетированы. Ле Пен начинает заключительное выступление, когда в зал врывается сотрудник службы безопасности и что-то быстро шепчет ей на ухо.

Лицо президента Франции мгновенно бледнеет. Робинсон и Фарадж вскакивают со своих мест и выбегают из зала. Организаторы объявляют десятиминутный перерыв. В зале начинается смятение: журналисты лихорадочно строчат в телефоны, делегаты собираются группами.

Спустя 37 минут Фарадж возвратился к аудитории и официально объявил о гибели Рис-Могга в результате покушения.

Детали станут известны позже. Взрывное устройство было заложено в дренажный люк на Avenue de Paris в трех километрах от дворца. Подрыв произошел в тот момент, когда кортеж лидера «Единой Британии» проезжал над точкой закладки. Бронированный Bentley подбросило взрывной волной, машина перевернулась и загорелась. После этого нападавшие еще дважды выстрелили по автомобилю из гранатометов, Рис-Могг погиб на месте. Вместе с ним погибли водитель и охранник.

Ответственность за теракт вскоре взяла на себя группировка «Свободная Каледония» — радикальное крыло шотландских сепаратистов, действующее в подполье. В своем заявлении они назвали Рис-Могга «главным врагом шотландской независимости» и «символом британского империализма».

Французские спецслужбы позже установили, что операция готовилась несколько месяцев, исполнители прибыли из Эдинбурга через Испанию по поддельным документам.

Робинсон выходит на сцену минутой позже и долго молчит, прежде чем произнести несколько слов.

После минуты молчания Ле Пен в ускоренном порядке закрывает форум. Звучат дежурные слова о недопустимости политического насилия и необходимости продолжать борьбу за великое будущее европейских наций.

Теракт, безусловно, омрачил настроение главных участников форума. Лидерам «Единой Британии» теперь предстоит изнурительная борьба за контроль над объединением. В Германии переживают за судьбу нового соглашения. Ле Пен с тревогой ждет следующих данных рейтинга.

Покидая Версаль поздним вечером, я понимаю одно: даже такие трагические события вряд ли заставят Европу повернуть налево. Слишком многое изменилось за последние десять лет.