Пять лет назад европейцы решили зачистить гетто мигрантов. Как изменилась Европа после тех кровавых событий?

Пять лет назад, в ночь на 20 марта 2030 года, вооруженные жители Парижа при поддержке полиции и жандармерии разгромили мигрантское гетто в квартале Гут д'Ор. Это произошло через несколько часов после того, как бургомистры сразу нескольких муниципалитетов Брюссельского столичного региона (их возглавляли выходцы из стран Ближнего Востока и Северной Африки) объявили, что эти территории отныне автономны и живут по законам шариата. Кроме того, они призвали все мигрантские анклавы в Европе последовать этому примеру. События той ночи многие считают переломным моментом в противостоянии исламской и христианской цивилизаций. Накануне этой даты в столице Франции прошли памятные мероприятия, горожане почтили память погибших. Эти события сегодня наверняка будут вспоминать и в Брюсселе — правда, в ином контексте: лидеры исламских партий Европы будут решать, как усилить политическое влияние, но при этом сохранить хрупкий мир в Старом Свете.

Утром 20 марта сотни парижан в торжественной тишине стекаются к собору Сен-Бернар-де-ла-Шапель. Примыкающие к нему улицы сверкают свежими фасадами, новенькими коваными решетками и цветниками. На их фоне пугающе выделяется дом №8 на улице Аффр, оскалившийся черными провалами разбитых окон, покрытый сажей и следами от пуль. Сложно поверить, что еще несколько лет назад такой была вся улица. Это здание не стали реставрировать, сохранив его как мемориал в память о мартовских событиях 2030 года. Инженерные службы провели консервацию и укрепили конструкции, чтобы строение не разрушалось и не представляло опасности для посетителей. Вход сюда свободный, однако желающих осмотреть дом, за исключением немногочисленных туристов, почти нет — парижане и так слишком хорошо помнят царившую здесь атмосферу и события той ночи, когда погромы в квартале Гут д'Ор выплеснулись за его пределы на улицы Парижа, а затем прокатились лавиной по всей Франции, охватив и соседние страны.

Только через восемь дней, когда большинство гетто были основательно зачищены от нелегалов и экстремистов, а наиболее крупные и непокорные анклавы блокированы и взяты в осаду, лидеры христианских и исламских политических партий и общественных объединений смогли убедить силовые структуры и противоборствующие стороны остановить насилие. Однако локальные столкновения вспыхивали на протяжении еще нескольких недель.

С тех пор в Европе установился относительный мир. Большинство мигрантских кварталов теперь находятся под полным контролем властей, их патрулирует полиция, а местные жители постепенно интегрируются в европейское общество. Понятно, что чудес не бывает и уровень преступности в мигрантской среде по-прежнему остается высоким, но теперь, по крайней мере, полицейские могут эффективно работать там, куда раньше боялись даже заходить.

Исключение составили крупные гетто, население которых (преимущественно выходцы из стран Африки и Ближнего Востока) по примеру брюссельских анклавов предпочло оказаться в изоляции, но жить по законам шариата. В итоге они получили свою автономию, но какой ценой… Теперь они фактически исключены из государственной системы. Там не работают социальные программы, отсутствует государственная медицина и образование, которые безуспешно пытаются заменить благотворительные организации.

Въезды и выезды с таких территорий патрулирует жандармерия, а чтобы покинуть гетто, необходимо пройти строгую проверку и получить специальное разрешение. Вернуться в государственную систему житель такого анклава может только после того как принесет письменную клятву в верности французскому государству и приоритете его законов над всеми прочими. Но за последние пять лет лишь немногим более шести тысяч выходцев из закрытых анклавов решились на такой шаг.

«Эти ужасные события были предсказуемы»

«Наши сердца до сих пор оплакивают патриотов, отдавших жизни, чтобы освободить наше общество от исламистской оккупации, ставшей закономерным последствием десятилетий бездумной и антинародной миграционной политики. Из уважения к их жертвам мы продолжим стоять на принципах демократии и защищать христианскую цивилизацию Европы от натиска варварства и терроризма!» — такими словами закончила свою речь мадам президент Марин ле Пен, выступая перед началом поминальной службы в соборе Сен-Бернар-де-ла-Шапель. В полном молчании ее слушали тысячи парижан, наблюдавших за церемонией по трансляции на уличных экранах.

Среди них можно видеть представителей самых разных национальностей. Чернокожий мужчина средних лет охотно откликнулся на мое предложение пообщаться и вспомнить события пятилетней давности. Его зовут Кадиж, он приехал во Францию из Нигерии еще в начале 2000-х по студенческой визе, давно натурализовался, женился на француженке, обзавелся детьми, занимается строительным бизнесом. Он одет в дорогой костюм и говорит на прекрасном французском.

Кадиж вспоминает, что в первые три дня после начала беспорядков он боялся выйти из дома. «Все эти ужасные события были предсказуемы, увы. Уровень ненависти и социального расслоения между, так скажем, этническими европейцами и выходцами из стран Африки и Ближнего Востока в какой-то момент достиг предела, — рассказывает мой собеседник с нескрываемой досадой. — Конечно, мы были уверены, что борьба с миграцией, которую правые начали, придя к власти, не коснется законопослушных граждан, которые давно стали французами и вносят свой вклад в развитие французской экономики и общества. Но во время уличных боев, скорее всего, никто не стал бы интересоваться моим статусом. Я очень ясно это понял, когда увидел, с какой яростью французы громят лавки и кафе, принадлежащие мигрантам».

По словам Кадижа, у него есть родственники, живущие в мигрантском анклаве в пригороде Марселя на юге Франции, но об их судьбе он ничего не знает. Много лет назад он прекратил общение с ними, когда узнал, что они увлеклись радикальным исламом, а вместо того, чтобы учиться и работать, промышляют кражами и наркоторговлей. На мой вопрос, как повлияли те трагические события на его семью, Кадиж ответил, что благодарен властям Франции, четко обозначившим границу между борьбой с нелегальной миграцией и бытовым расизмом: ни на его семье, ни на его карьере антимигрантские настроения не отразились.

Одним из последних площадь перед собором покидает префект 18-го округа Парижа Марсель де Шантье. Он ненадолго останавливается у дома-мемориала, чтобы переговорить с охранником. Именно де Шантье, один из участников тех событий, тогда муниципальный депутат, провел переговоры с городским департаментом полиции, убедив правоохранителей в необходимости срочных мер по зачистке неподконтрольных районов.

В беседе со мной де Шантье рассказал, что сознательно шел работать в самые проблемные кварталы Парижа, потому что надеялся, что сможет остановить превращение их в непригодные для жизни территории. К 2030 году квартал Гут д'Ор в 18-м округе, по его словам, превратился в настоящий ад для цивилизованного человека.

В случившемся префект винит власти Евросоюза, но в первую очередь Франции, которые в угоду иллюзорным либеральным ценностям почему-то решили, что выдуманный ими мультикультурализм может стать неплохой заменой христианской и исламской цивилизациям. «Насколько глупыми и преступно недальновидными надо быть, чтоб людей из родо-племенного общества, живущих по религиозным законам, привезти в страну с совершенно иными традициями, религиями и принципами сосуществования, — недоумевает де Шантье, — надеясь при этом, что эти переселенцы каким-то образом впишутся в новое общество или это общество терпимо примет их такими, какие они есть, и начнет уважать чуждые обычаи!»

По его словам, проблема была очевидна еще в начале 2020-х. Де Шантье напомнил об исследовании о реисламизации общества, которое провел в 2025 году Французский институт исследования общественного мнения (Ifop). Уже тогда исследователи отмечали, что религиозность в обществе усиливается, особенно среди молодежи 15-24 лет: 87 процентов считают себя верующими, 57 процентов ставят нормы ислама выше законов республики, а 42 процента (!!!) симпатизируют исламизму.

Еще десять лет назад исследователи отмечали, что практики, основанные на шариате, становятся все распространеннее: 59 процентов молодых мусульман поддерживают их применение в немусульманских странах. Мой собеседник отмечает, что уже тогда в стране формировалось «контробщество» с нормами существования, альтернативными нормам французского общества, но политические лидеры были слишком увлечены сдерживанием России, чтобы разбираться в своих внутренних проблемах.

Де Шантье вспоминает, что ему не пришлось долго уговаривать полицейские власти посодействовать горожанам в зачистке Гут д'Ор. «На самом деле все прекрасно понимали, что так продолжаться дальше не может, и ожидали большого социального взрыва, — говорит префект. — Никто не хотел повторения судьбы Брюсселя, откуда к 2029 году уехало большинство коренных европейцев. И в полиции давно решили для себя, на чьей стороне лучше оказаться, если Париж полыхнет».

На вопрос о том, где добропорядочные французы взяли оружие, учитывая, что во Франции его оборот строго ограничен, мой собеседник сказал, что это было меньшей из проблем.

Между интеграцией и исламизацией

После памятной церемонии всех журналистов ждал автобус до Брюсселя, где пройдет очередной саммит исламских партий Европы. С автобусом едут две машины вооруженной охраны. Это суровая реальность современной Европы. Несмотря на то что большая часть мигрантских гетто в крупных городах зачищена от нежелательных элементов, а большинство их радикальных обитателей и нелегалов отправились в тюрьму или на историческую родину, некоторые районы, получившие так называемую автономию, по-прежнему небезопасны для белых европейцев, полицейских и других представителей власти. Как правило это кварталы, а иногда и целые муниципалитеты на окраинах крупных городов.

Французское государство, например, не может депортировать жителей этих анклавов, так как большинство из них уже стали гражданами Франции, и не имеет возможности их расселить, не ущемляя прав и интересов жителей других кварталов: никому не нужны соседи, которые не уважают законы твоей страны и предпочитают жить по своим.

Политические и общественные объединения, представляющие мигрантские сообщества, уверяют, что делают все от них зависящее, чтобы ускорить процесс интеграции, но в анклавах сохраняется сильное влияние радикальных и террористических группировок. Они понимают, что интеграция оставит их без людских ресурсов, поэтому всячески ей противятся. Эмиссары группировок активно работают и в зачищенных кварталах, не теряя надежды повторить брюссельский опыт.

Группировки, в свою очередь, имеют и то и другое. Авторитета им добавляют радикальные проповедники, а основа их финансового благополучия — торговля оружием, наркотрафик, кибермошенничество и банальный разбой на дорогах. Но в итоге от действий этих группировок страдают и жители анклавов: производственные, торговые и логистические компании уходят из неблагополучных районов. Это влечет рост безработицы и цен, так как очевидные территориальные риски закладываются в цену товаров и услуг — взять хотя бы перевозки в сопровождении вооруженной охраны, которые обходятся значительно дороже.

Таким образом, молодежь автономных анклавов оказалась перед непростым выбором: либо жить в своем сообществе по законам шариата, отказавшись от образования и перспектив на трудоустройство с достойной оплатой, либо получить все эти возможности в обмен на обязательство жить по светским законам, уважая традиции и ценности страны, которая стала для них новым домом. Увы, сделать выбор в пользу второго готовы пока немногие.

По словам координатора движения «За христианскую Европу» Седрика Лекока, который отправился на саммит в Брюссель вместе с журналистами, запрета на ислам как вероисповедание в Европе нет. Политики посчитали, что запрещать какую бы то ни было религию будет слишком радикальным и недемократичным шагом, поэтому ограничились запретом на все формы религиозной пропаганды за пределами религиозных учреждений и на отдельные элементы одежды, подчеркивающие религиозную принадлежность. Исключения были сделаны только для хасидов, учитывая долгую историю проживания евреев в Европе и их жертвы в период холокоста.

Учитывая это, по словам Седрика, в большинстве крупных городов Франции действует негласное ограничение на количество кафе и ресторанов неевропейской кухни: не более одного на три европейских.

Возможно, из-за этих мер в столице и крупных городах градус ксенофобии заметно ниже, чем в провинции с ее консерватизмом. Лекок вспомнил, как прогремел на всю Европу небольшой французский городок Монтаржи: там соседи едва не сожгли дом выходцев с Ближнего Востока, которые отказались скрывать свою религиозную принадлежность и даже организовали у себя молельный дом, куда приходили их единоверцы со всей округи. Говорят, что полицейские тогда вмешались лишь потому, что им официально сообщили: в доме находятся хозяева с малолетними детьми. Они не могли не принять меры.

Мой собеседник был в числе активных участников мартовских событий 2030 года, они застали его в Бельгии. Само движение в виде отдельных групп активистов ведет свою историю еще с первой волны мигрантского кризиса в начале 2010-х. В пути Седрик знакомит меня с историей миграционного кризиса в Европе, первая волна которого началась с «арабской весны» 2010-2011 годов, а вторая поднялась вскоре после образования в Северной Африке Халифата Магриба в 2029 году.

Мигранты, половина из которых, по словам Седрика, были нелегалами, прибывали в Европу практически бесконтрольно и селились компактно диаспорами, вытесняя коренное население из отдельных городских районов и небольших городков в окрестностях мегаполисов. В то же время образованные выходцы из этих диаспор строили политическую карьеру и создавали партии. Так при попустительстве либеральных властей и под лозунгом мультикультурализма мигранты незаметно превратились из неорганизованной толпы в мигрантские сообщества, а затем и в серьезные силы, готовые стать полноправными хозяевами в новом доме и заставить всех соседей жить по своим правилам.

«Днем и ночью ты среди чужих людей»

Автобус высаживает журналистов на въезде в центр Брюсселя, дальше им проведут экскурсию по городу — разумеется, в сопровождении вооруженной охраны для их безопасности. Задаю вопрос одному из наших «конвоиров»: неужели и правда нужны пять вооруженных охранников, чтобы европейцы могли спокойно пройти по городу? Ведь беспорядки на этнической почве в Брюсселе стихли еще до мартовских событий 2030 года в Париже.

«Ну, слушайте, никто ж к ним в дома не заходит, чтобы узнать, о чем там люди думают, — немного подумав, уклончиво ответил охранник, поправляя на плече автомат. — Ваше появление тут, скорее всего, не спровоцирует погромов, но какие-нибудь лихие людишки вполне могут заинтересоваться вашими часами, смартфонами и даже одеждой. Вы тут чужие, а значит, для кого-то — законная добыча».

Старый европейский город представляет собой удручающее зрелище — разрисованные граффити фасады, надписи на арабском, забитые фанерой окна, кучи мусора на тротуарах. Большинство прохожих — выходцы с Ближнего Востока, из Северной и Центральной Африки, многие в национальных костюмах, женщины в хиджабах и никабах сидят прямо на мостовой и наблюдают за играющими детьми, бородатые мужчины что-то обсуждают, собравшись небольшими группами. Этот город — прямая противоположность чистому европейскому Парижу, по крайней мере той его части, которую я успел увидеть.

Пройдя по тихой и относительно безлюдной улице, мы выходим на небольшую площадь, больше похожую на восточный базар. Тут почему-то очень много людей, хотя ничего, что могло бы объяснить такое скопление, не происходит. Седрик поясняет, что мигрантские муниципалитеты Брюсселя, как и все подобные гетто Европы, страдают от перенаселения, потому что поток миграции из стран Африки и Ближнего Востока продолжается, несмотря на попытки европейских государств его остановить. Но теперь все эти люди не могут свободно расселяться, где вздумается: зоны проживания мигрантов, и особенно те, где действуют законы шариата, четко определены. Эти границы неукоснительно соблюдаются обеими сторонами, поскольку именно это обеспечивает статус-кво.

Политики старой Европы признали, что по-прежнему не имеют достаточных ресурсов для контроля за миграцией. Однако после 2030 года было решено, что теперь это будет проблемой самих мигрантов. Люди в гетто живут в крайне стесненных условиях: если получится заселиться в одну комнату всей семьей, это будет невероятная удача, обычно комнат в квартирах меньше, чем проживающих там семей, поэтому они делятся на детские, женские и мужские.

В такой обстановке постоянно возникают бытовые конфликты, которые нередко доходят до перестрелок. Но настоящее проклятие таких коммуналок — эпидемии самых разных заболеваний, от гриппа и чесотки до экзотических лихорадок. В перенаселенных квартирах они распространяются со скоростью бегущего таракана.

Большой удачей считается поселиться в квартире с кухней. Но не каждая семья имеет возможность оплачивать электричество, чтобы пользоваться плитой или чайником. Поэтому одной кухней часто пользуется несколько квартир, оплачивая счета в складчину. Есть и совсем бедные дома, жители которых используют полевую кухню во дворе или готовят там же на кострах.

Однако бедность — не единственная причина, по которой кухня стала для мигрантов роскошью. Дефицит квалифицированных кадров и крайне скудный муниципальный бюджет таких поселений приводит к износу коммунальной инфраструктуры. В каждой мигрантской общине установлены определенные часы подачи воды, иначе аварии происходят ежедневно. С бытовой техникой все еще сложнее: купить новую взамен сломанной или достать комплектующие для ремонта — слишком дорого и сложно из-за нежелания поставщиков работать в гетто. Поэтому кухни часто перестают выполнять свои функции и превращаются в жилые комнаты.

Собственной экономики у таких закрытых анклавов фактически нет, и бюджет их формируется не совсем прозрачными способами. Открытой информации об этом нет, но Седрик говорит, что выборные или самопровозглашенные главы таких муниципалитетов обычно являются и лидерами местных бандитских группировок и бюджет складывается из доходов от криминальной деятельности. А еще из налогов — а точнее, поборов, которыми облагают тех, кто умудрился наладить какой-никакой бизнес с «внешним» миром, чтобы выбраться из гетто, благодаря родственникам или землякам, легально живущим по светским законам.

Как правило, местный бизнес — это своего рода товарообмен. У «внешних» продавцов покупают дешевые продукты и товары первой необходимости, которые перепродаются в анклаве. Внутри анклавов нередко имеются мелкие производства, вроде швейных мастерских по пошиву плохих и дешевых копий одежды и аксессуаров известных брендов. Эта продукция отправляется «внешним» покупателям. Разумеется, большинство этих сделок проходит всерую, никаких налогов никто не платит, поэтому главы муниципалитетов устанавливают размер обязательных выплат в бюджет исходя из своих оценок благосостояния граждан.

«Мы не будем смиренно принимать эту участь»

В бывшей штаб-квартире ЕС делегации встречает Фаркад аль-Вахда, префект муниципалитета Брюссель (один из районов брюссельского столичного региона). Он радушно приветствует представителей иностранных государств и благодарит их за «непосредственное участие в процессе примирения двух культур, которые, как верят в Брюсселе, могут мирно сосуществовать».

На повестке саммита — насущные вопросы: радикализация отдельных общин, которые готовы сорвать мирные соглашения с представителями старой Европы; жаркие дискуссии о том, что итальянские поклонники идей Муссолини могут перейти к активным действиям, а поддержка промусульманской партии «Ла ислама де итальяно» в парламенте стремительно падает, и прочие важные темы.

Но главный вопрос — что делать с неиссякаемым потоком нелегалов из Халифата Магриба. Обсуждение проходит в напряженной атмосфере, председатель саммита Фаркад аль-Вахда то и дело выносит разошедшимся депутатам предупреждения за откровенно экстремистскую риторику.

Представители мигрантских диаспор совершенно не согласны с тем, что массовое бегство их соотечественников из Северной Африки — это теперь их проблема. Дело в том, что западные политики долгие годы тайно спонсировали так называемые лагеря беженцев — а в действительности центры работорговли на африканском побережье Средиземного моря. В эти лагеря, которыми управляют преступные группы, подконтрольные Халифату, стекались искатели европейского убежища со всей Африки.

Иссякнет этот поток, судя по всему, нескоро. Ситуация в Магрибе и на Ближнем Востоке по-прежнему остается сложной: к африканским беженцам присоединяются беженцы с территории Ирака и Сирии — зоны сплошного хаоса и войны различных группировок за контроль над транспортными коридорами и нефтяными месторождениями. Отчаявшиеся люди готовы отдать последние сбережения и заниматься рабским трудом в обмен на место в лодке, отправляющейся в Европу, становятся средством обогащения для боевиков Халифата.

Впрочем, несмотря на озабоченность своим положением и в целом миролюбивую риторику официальных заявлений делегатов саммита, нельзя не заметить, что выходцы из Африки и с Ближнего Востока теперь считают себя полноправными европейцами и готовы потребовать прав и свобод наравне с коренным населением. Из разговоров в кулуарах можно было понять, что изоляция анклавов и запреты на религиозную одежду остаются главным раздражителем для всего мигрантского сообщества и решение этих проблем станет его основной задачей. Причем далеко не все мигрантские объединения считают, что эти проблемы надо решать исключительно политическими средствами.

И это не пустые слова. Коренное население стремительно редеет, стареет и покидает родину в поисках лучшей жизни, например, в Скандинавском союзе или Восточной Европе, где благодаря решительным государственным мерам вопрос противодействия нелегальной миграции решили еще до второй волны.

Пока на стороне христианской Европы — армия, полиция и технологическое превосходство. Но приток беженцев не останавливается, и как долго продлится хрупкий мир — никто не знает.