Право не хотеть. Молодые россияне потеряли интерес к сексу. Что к этому привело?

Сексуальная активность молодых людей снижается: они позже начинают половую жизнь, реже вступают в сексуальные отношения и чаще говорят, что могут обходиться без секса. Это уже не просто наблюдение, характерное для одной страны или группы людей, а целая тенденция, которую фиксируют в США, Великобритании, Германии, Франции, Японии и России, рассказал на семинаре Лаборатории экономико-социологических исследований НИУ ВШЭ «Секс переоценен? Снижение сексуальной активности среди молодых поколений» социолог и экономист Вадим Радаев. По его данным, в начале XXI века произошел перелом и доля тех, кто не имеет сексуальных контактов, стала расти, особенно среди зумеров. Почему отношение к сексу так резко изменилось и какие сексуальные практики пришли ему на смену — в материале «Ленты.ру».

***

На первый взгляд, в снижении интереса к сексу есть парадокс. За последние десятилетия условия для различных сексуальных практик, кажется, стали почти идеальными: сексуальные табу ослабли, добрачные отношения перестали быть чем-то исключительным, появились дейтинговые приложения, а сексуальный контент доступен в любой момент. Казалось бы, все это должно было привести к расцвету сексуальной жизни, но происходит обратное, замечает Вадим Радаев, доктор экономических наук, профессор, руководитель Лаборатории экономико-социологических исследований НИУ ВШЭ.

«Какое-то время назад я начал наталкиваться на журналистские материалы о том, что сексуальная активность устойчиво снижается, особенно у молодых. Потом то же самое обнаружилось в других странах, затем вышла известная статья в The Atlantic о глобальной сексуальной рецессии. Посыпались клише: великая сексуальная контрреволюция, антисексуальная эпидемия, великое нежелание», — говорит профессор.

Радаев стал собирать данные и искать объяснения в исследованиях. Опираясь на материалы по США, Великобритании, Германии, Франции, Японии, метаанализы, а также российские данные — RLMS, международные сравнительные проекты и опросы ВЦИОМ, — он пришел к выводу, что причин несколько.

Секс стал менее обязательным

В США данные General Social Survey показывают, что с начала 2000-х годов выросла доля людей, которые никогда не имели сексуальных отношений, особенно среди мужчин. Одновременно снизилась доля тех, кто занимается сексом раз в неделю или чаще. Растет и число молодых людей, у которых не было сексуальных контактов в течение года.

В Великобритании перелом особенно хорошо виден благодаря длинному ряду наблюдений. В 1990-е годы сексуальная активность еще увеличивалась, а после 2000 года начала снижаться, и в основном среди молодых людей. «При этом нельзя сказать, что люди совсем забыли про это: две трети мужчин и половина женщин на конец периода хотели бы заниматься чаще. Но, видимо, что-то не складывается — пожелания есть, а реализуются не всегда», — рассказывает Радаев.

В Германии наблюдается похожая ситуация: доля людей, имевших сексуальные отношения в течение года, снижается, особенно у мужчин, а у молодых — даже сильнее, чем в среднем по выборке. «И при этом молодые начинают уступать по активности даже среднему поколению, хотя по идее должно быть наоборот: чем моложе, тем активнее. А здесь средний возраст оказывается активнее», — отмечает Радаев.

Французские данные добавляют еще один парадокс: интенсивность сексуальных контактов снижается, но одновременно растет число сексуальных партнеров. Получается, что сексуального опыта может становиться меньше в одном измерении и больше — в другом, подчеркивает Радаев.

В Японии же ситуация с сексом «намного круче, чем в западных странах», комментирует Радаев. Доля не состоящих в браке и ни с кем не встречающихся японцев доходит до 70 процентов мужчин и почти до 60 процентов женщин. Доля не имевших опыта сексуальных отношений в возрасте от 18 до 39 лет — до каждого четвертого. «То есть каждый девятый, десятый, одиннадцатый доживает до сорока лет вообще без сексуального опыта», — объясняет данные статистики ученый.

Так, отсутствие секса все чаще перестает автоматически означать наличие проблемы.

От «в СССР секса нет» к сексуальному ренессансу

Ситуация в России особенно интересна потому, что сексуальная культура здесь никогда не развивалась нелинейно. Знаменитая фраза «В СССР секса нет», прозвучавшая во время телемоста с США в 1986 году, на самом деле означала совсем другое и была вырвана из контекста. Советская участница телемоста тогда сказала: «Секса у нас нет, и мы категорически против этого. У нас есть любовь». То есть тогда о сексуальности было принято молчать, а официальная культура предпочитала отделять секс от любви и семьи.

Однако в действительности история секса в СССР была гораздо сложнее. Исследователь Сергей Голод описывал несколько сменяющих друг друга периодов. В 1920-е годы возраст начала половой жизни снижался — этот период Голод называет постреволюционным дионисийством. Затем последовал репрессивный период 1930-х, когда сексуальная активность населения стала регулироваться сильнее. А с 1960-х до 1990-х годов началась новая волна сексуального раскрепощения — сексуальный ренессанс. Данные RLMS за 1990-е годы показывают: чем моложе поколение, тем раньше оно начинало сексуальную жизнь и тем выше была вероятность сексуальных контактов, отмечает Радаев.

Это подтверждает и международное исследование студентов из девяти стран рубежа 1990-х — 2000-х годов, которое показало, что российские участники довольно рано начинали сексуальную жизнь, но реже, чем представители других стран, — с постоянными партнерами и супругами. Низкими также были показатели использования контрацепции при первом сексуальном контакте и обсуждения секса с родителями: «Эта тема не существовала ни дома, ни в школе. А деятельность была. Россияне меньше всех обсуждали эти темы — не только с родителями, но и между собой», — отмечает Радаев.

После 2000 года тенденция изменилась — возраст сексуального дебюта снова начал расти и остановился примерно на 18 годах. Так, новое тысячелетие стало своего рода рубежом новой сексуальности в России.

Почему зумеры потеряли интерес к сексу

Особенно заметно отношение к сексу изменилось у поколения Z. По данным ВЦИОМ, которые приводит Радаев, у предыдущих поколений с «омоложением» впервые вступающих в сексуальные отношения важность секса постепенно росла. У зумеров же эта закономерность прерывается, и доля тех, кто считает, что заниматься сексом нужно регулярно, снова падает.

Снижается и фактическая частота контактов, подчеркивает Радаев. Среди старших миллениалов раз в месяц занимались сексом три четверти респондентов и больше, среди зумеров — до 57 процентов опрошенных. Но здесь профессор делает важную оговорку: у молодого поколения секс тесно связан с наличием постоянного партнера: «Если есть постоянные отношения или брак, частота резко возрастает, но постоянных отношений стало меньше, брак откладывается — это прямо влияет на показатели», — отмечает он.

Молодые люди не просто позже вступают в брак. Они дольше живут с родителями и позже становятся финансово независимыми, что прямо снижает их вовлеченность в сексуальную активность. Свидания требуют затрат, а молодые все чаще говорят, что денег на них не хватает.

При этом среди молодых респондентов растет доля считающих нормальными добрачные отношения и секс без любви, что делает морализаторскую версию снижения интереса к сексу, представляющую зумеров как новых пуритан, несостоятельной.

Нельзя связывать отношение к сексу и со снижением уровня тестостерона у мужчин, считает Радаев, поскольку этот тренд растянут на десятилетия и не объясняет именно межпоколенческий перелом. По его мнению, речь идет не просто об изменении поведения, а об изменении нормы. Если раньше отсутствие секса воспринималось как состояние, которое нужно исправлять, то теперь его не считают проблемой.

Женщины всегда были меньше заинтересованы в сексе, чем мужчины. Теперь и каждый третий молодой мужчина готов обойтись без секса, говорит Радаев. Близость им заменяют видеоигры и соцсети — причем такая расстановка приоритетов встречается даже в парах. Порно тоже вносит свою лепту: его регулярный просмотр ведет к тому, что реальные партнерши начинают казаться менее привлекательными, растут гендерные конфликты, снижается удовлетворенность сексуальной жизнью.

Повлияла на интерес к сексу и пандемия коронавируса, парадоксальным образом снизив сексуальную активность, а не повысив ее. «Сначала боялись венерических заболеваний, затем ВИЧ, затем ковида, — объясняет Радаев. — Нарастает и боязнь заразиться эмоционально — страх серьезных отношений».

По словам Радаева, люди по-прежнему хотят серьезных отношений, но их все больше останавливают трудности коммуникации. В этом смысле живые партнеры существенно уступают искусственному интеллекту, который может дать собеседнику хоть и виртуальный, зато безопасный и разнообразный секс, позитивное общение в любое время суток, а главное — возможность отключить себя в любой момент.

«Знаем ли мы, что такое секс?»

Парадокса в том, что условия для занятия сексом якобы стали лучше, а количество сексуальных контактов снизилось, не видит Дмитрий Рогозин, кандидат социологических наук, заведующий лабораторией полевых исследований ИНСАП РАНХиГС. Он признает, что табу действительно ослабло и говорить о сексе стали больше, но вместе с тем возникло огромное давление на молодежь со стороны рынка. То есть в действительности условия стали хуже, потому что у молодых людей нет свободного времени. А говорить о сексе — не значит им заниматься.

Не вполне согласен Рогозин и с ключевым тезисом о том, что все больше зумеров не получают никакого сексуального опыта и живут без секса. Его возражение касается не столько самого факта снижения сексуальной активности, сколько способов ее измерения.

Рогозин вспоминает случай из старого поквартирного опроса. Мужчина лет шестидесяти рассказывал ему о женщине, с которой хотел начать серьезные отношения: «Была такая хорошая — душа в душу. Я уже думаю — буду подбивать клинья, а тут мы с ней уединились, и она ко мне потянулась, гадина. Минет решила сделать, шлюха. Я как только это увидел, я ее чуть не придушил просто».

Для этого мужчины оральный секс не попадал в категорию нормальной сексуальности. Для него минет — это грязь, рассуждает Рогозин, задаваясь вопросом: «А анальный секс — это секс или не секс? А гомосексуальный секс? А вообще секс, который выходит за рамки пуританской позы сверху для зачатия детей с проникновением? За этими рамками у нас сексуальность есть или нет?»

И если поколения по-разному определяют секс, сравнивать их по одной и той же анкете гораздо сложнее. «Мне представляется, что то, что расписывается как падение сексуального влечения, — попросту оптика бэби-бумеров, которые не видят современного секса», — подчеркивает Рогозин, приводя другой пример. Разговорившись о сексе, зумеры рассказали ему о своей новой практике: «Мы "Анну Каренину" читаем во время секса. Очень прикольно, смешно получается».

Именно этот контраст может быть важнее, чем кажется, указывает Рогозин. Молодое поколение ломает привычные сексуальные практики, поэтому социолог предлагает обращать внимание не только на частоту сексуальных контактов зумеров, но и на то, что они сами относят к сексуальному поведению. Интимные фотографии, переписка, цифровая коммуникация, нестандартные практики — все это может не попадать в традиционные показатели, но для молодых является способом выстраивать свое пространство интимности.

Рогозин отметил, что у людей его поколения может вызывать удивление рассылка интимных фотографий и дикпиков, но это не значит, что такая практика не имеет отношения к сексуальности. «Зачем маркировать такие практики как асексуальные или «не про секс»? По сути, это часть сексуального поведения — в его современном, цифровом выражении», — считает социолог.

Цифровая сексуальность не может считаться заменой физического секса — это лишь одна из его форм, убежден Рогозин. В этой связи порно также не кажется ему реальным конкурентом сексуальной жизни. По словам социолога, сама категория порноконтента слишком неоднородна. «Порно — не монолитная категория. Есть женское порно, есть образовательное, есть контент на платных ресурсах, — объясняет Рогозин. — Люди находят его разными способами». Поэтому связь между ростом потребления порно и снижением реальной сексуальной активности еще нужно доказать, подчеркнул он.

У Рогозина есть собственная базовая гипотеза. «Секс — переменная постоянная, как постоянна сама человеческая природа и потребность в телесном опыте», — отмечает он. Важно не сводить сексуальность к отношениям между партнерами — первостепенно здесь отношение человека со своим телом, убежден социолог.

Возможно, сексуальность зумеров не снижается, а перестраивается вместе с изменением моральных норм, технологий и представлений о теле. Качественные методы исследования, такие как стандартизированные интервью, показывают, что сексуальный опыт не сводится ни к половому акту, ни к обязательному наличию партнера, подчеркивает Рогозин.

Вкус к сексу меняется, а не исчезает

Не спешить с гипотезой, что меняется само либидо, призывает и Елена Белявская, кандидат социологических наук, эксперт Лаборатории экономико-социологических исследований НИУ ВШЭ. В качестве наиболее подходящей оптики для анализа сексуальности молодого поколения она предлагает концепцию Пьера Бурдье — французского социолога, который активно писал о вкусе к сексу.

Бурдье рассматривал сексуальность не только как биологическое влечение, но и как социальную практику. Люди хотят не абстрактных объектов — то, что кажется привлекательным, формируется внутри определенного социального пространства. «Бурдье спорил с Фрейдом, настаивая, что сексуальная жизнь в обществе — это не биология и не физиология, а прежде всего деятельность, осуществляемая в социальном пространстве», — объясняет Белявская.

Из этой логики следует, что желание может быть относительно стабильным, тогда как его объекты и формы могут меняться. Если применить эту идею к зумерам, то интерпретация снижения числа традиционных сексуальных контактов будет иной. Происходят три процесса: меняются возможности для реализации сексуальных отношений, перестраивается эротическое восприятие, и меняется ценность традиционного сексуального контакта.

В таком случае снова ставится под сомнение парадокс, что в эпоху снятия всех табу секса стало меньше. Либерализация общества снимает запреты, но это не означает, что люди обязаны начать больше заниматься сексом, отмечает Белявская. «Неясно, с чего мы взяли, что сексуальная рецессия обязательно должна означать больше желания, больше контактов, больше физического секса», — говорит она.

Наоборот, свобода меняет сам набор возможных решений. Женщина больше не обязана вступать в отношения ради экономической безопасности, а мужчина уже не должен опираться на традиционную модель маскулинности. «В условиях большей свободы люди берут право не хотеть другого человека, не выполнять "мужский долг" и не считать отсутствие секса большой жизненной неудачей», — объясняет Белявская.

Эротическое восприятие действительно отличается от поколения к поколению, считает Белявская. По ее словам, поколению застоя свойственны скрытность, запреты, высокая символическая ценность секса. Реформенное поколение недалеко ушло от родителей, но уже столкнулось с внезапным снятием ограничений. Миллениалы социализируются в условиях высокой сексуальной свободы, при этом их сексуальная жизнь все еще центрирована на реальном партнере. Пик сексуальной активности приходится на младших миллениалов, замечает Белявская.

Сексуальные контакты с живыми людьми могут меньше привлекать зумеров по двум причинам. Первая связана с тем, что погруженность в цифровую среду меняет вкус к сексу, отмечает Белявская. «Те формы дофаминовой стимуляции, которые люди получают через виртуальное взаимодействие, оказываются более яркими. На этом фоне сложно воспринимать реальных партнеров как привлекательных», — объясняет социолог.

Вторая причина — взаимодействие с живыми людьми сексуально осложнено. Старая модель подчинения, при которой сексуальная игра была основана на захвате одного человека другим, перестает работать, и зумеры сталкиваются с проблемой сексуальной инициативы. Культура согласия может затруднять вступление в сексуальные отношения, убеждена Белявская.

Изменение женской автономии ведет к тому, что меняются представления о фемининности и маскулинности в целом, нарушается гендерная полярность, которая обычно препятствует социальному контакту. «Изменение модели маскулинности требует снижения агрессии, — поясняет Белявская. — Мужская агрессия перестает считаться признаком силы и успеха. Без этого секс тоже затруднен, потому что он связан с напором, с проникновением за личные границы».

Это один из наиболее сложных вопросов современной сексуальной культуры: старые правила уже не работают, а новые еще не сформировались. И если бэби-бумеры и миллениалы привыкли к прежним сексуальным практикам и продолжают считать их единственно верными, то зумеры уже родились в мире, где секс впервые за долгое время перестал быть единственным очевидным способом доказать себе и другим, что ты взрослый, желанный, успешный и способен построить близкие отношения. Возможно, дело вовсе не в том, что зумеры перестали хотеть секса — просто секс стал сложнее, и ни зумеры, ни предыдущие поколения пока не могут в нем разобраться.