«Великая махина» Когда в России появилось государство, как оно было связано с личностью царя и при чем тут собирание земель?

Государство — центральное понятие современной политики.

В современной России государство воспринимается как залог стабильности и процветания.

Мы привыкли, что общество не может существовать без работающего государства. Ни одно важное событие в жизни человека не обходится без его участия — государство везде и повсюду. Но при этом оно не локализовано в пространстве. На государство нельзя указать как на физический объект, как нельзя его и потрогать.

Даже самые высокопоставленные должностные лица — лишь часть государственной системы. Итальянский философ Джорджо Агамбен называет это одной из главных тайн современной политики.

Особая сила государства связана с его институтами. Политолог, руководитель научного совета Центра политической конъюнктуры (ЦПК) Алексей Чеснаков подчеркивает, что далеко не всякую власть можно признать государственной.

Историки, социологи и политологи чаще всего выделяют несколько таких признаков:

• собственная территория;
• суверенитет;
• монопольное право на легальное насилие;
• легитимность;
• законодательные и фискальные права.

Однако ключевым считается другой принцип. Согласно немецкому социологу Максу Веберу, современное государство возникает тогда, когда система политического управления отделяется от личности правителя. Он писал, что средневековые княжества и королевства превращались в государства по мере того, как бюрократический аппарат начинал действовать в интересах общества, а не верховного властителя.

Современные социологи уточнили эту логику. Так, Пьер Бурдье добавлял, что государство существует не только как система институтов, но и как совокупность представлений о нем в умах правящих и подчиненных. Без этого любое политическое решение воспринимается как приказ господина — а значит, речь идет уже о другом типе власти.

Историк Джозеф Стрейер в связи с этим писал: «Государство существует главным образом в сердцах и разумах людей; и если они не верят, что оно существует, то никакие логические упражнения не вызовут его к жизни».

Именно через эту логику обычно описывают формирование государства. В России этот процесс растянулся на столетия.

Как и многие средневековые образования, Древняя Русь не вписывается в современное представление о государстве. У древнерусских книжников не было понятий ни о бюрократии, ни о публичной власти. Не существовало и четкого представления о государственной границе.

В дошедших до нас отрывках «Слова о погибели Русской земли» XIII века Русь описывается как пространство, окруженное неправославными народами, но ее границы не обозначены.

Ключевые признаки государственности в России складываются значительно позже — в эпоху Ивана III, и это лишь начало процесса. Если первые элементы бюрократии появляются уже при Иване Грозном, то представление о власти как системе, отделенной от личности правителя, закрепляется лишь к концу XVIII века.

Происхождение слов «государь» и «государство» с конца XX века вызывает споры среди историков и лингвистов. Оба слова на Руси считались сакральными, поэтому их писали под титлом — в сокращенной форме: «гдрь» и «гсдрьство». Эти записи принято раскрывать как «государь» и «государство», однако это не вполне точно.

Именно такая форма фиксируется на древнерусских монетах, великокняжеских печатях и в иностранных посольских донесениях, передающих звучание слова.

Этимологически «господарь» связан со словами «господь» и «господин», однако их значения различаются.

В большинстве славянских языков «господарь» означал «хозяин дома» или «владельца рабов». В древнерусском языке до XIV века слово употреблялось именно в этом значении.

При этом религиозная традиция развела эти понятия. Чтобы не произносить имя Бога всуе, в библейских текстах его называли словами со значением «владыка» или «господин» — на иврите adonai, по-гречески kurios. По аналогии сакральный статус закрепился за словом «господь». Книжники почти не называли Бога «господарем», но активно использовали оба слова в обращениях к духовной власти.

Превращение «господаря» в титул правителя связано с западнорусским влиянием. Галицко-волынские князья использовали это слово в документах Великого княжества Литовского как перевод латинского dominus — «владыка», «повелитель».

В XIV веке король Владислав Ягайло, претендовавший на русские земли, включил «господаря» в свою титулатуру.

На Русь это слово пришло через церковные связи. До Ферраро-Флорентийской унии западнорусские земли входили в единую митрополию, и вместе с духовенством в Русь проникала новая политическая лексика.

Аналогичным образом закрепилось и слово «господарство». Уже в XV веке митрополит Иона Московский называл так крупные политические образования — Польское королевство, Великое княжество Литовское и Казанское ханство. При этом смысл слова отличался от современного.

В центре стояла не система власти, а личность господаря и его право распоряжаться землей. Привычные нам формы — «государь» и «государство» — возникли лишь в середине XVI века как разговорное обращение к царю и закрепились как норма столетием позже.

Ученые до сих пор спорят, почему одна форма вытеснила другую. По одной из версий, это связано с представлением о царе как верховном судье: корень «суд» подчеркивал его судебную власть.

«Господарями» русских правителей начало называть православное духовенство. Один из первых известных примеров — завещание игумена Кирилла Белозерского 1427 года. В нем он просит «господаря» князя Андрея Можайского взять монастырь под свою опеку.

После захвата Москвы в 1446 году он повелел чеканить монету с надписью: «оспадарь земли руские». Вернув престол, Василий II эту формулу сохранил.

При его сыне, Иване III, титул окончательно закрепился в официальных грамотах и посольской переписке. Это совпало с глубокими изменениями самой власти.

Именно при великом князе Иване III Москва освобождается от ордынской зависимости и утверждает свою политическую самостоятельность. Набеги продолжаются, но вопрос о суверенитете больше не ставится.

Это право приходилось отстаивать. В Великом княжестве Литовском восприняли титул «господаря всея Руси» как прямую претензию на русские земли в своем составе. Король Александр Ягеллончик признал его только после двух проигранных войн.

Не менее острый конфликт развернулся с Великим Новгородом. С XIV века новгородцы называли свою республику «господином», а с конца 1460-х годов — в пику Ивану III — еще и «господарем».

Это означало, что решения принимает вече, а власть принадлежит самому городу.

Москвичи видели в самоназвании Новгорода не только оскорбление великокняжеского достоинства, но и признак безграмотности. За присвоение городу человеческого титула московский летописец называл новгородцев «невегласами» и «зверьми».

При этом в Москве помнили, что еще со времен Александра Невского Новгород признавал себя вотчиной владимирских князей. Спор о словах накладывался на старый политический конфликт.

Василий II воспользовался новым «господарским» титулом и завещал сыну Вологду и Волок, на деле принадлежавшие Новгороду. Это нарушение договоренностей привело к затяжной войне. В 1471 году Иван III разгромил новгородское войско на реке Шелонь и начал переговоры о восстановлении своих вотчинных прав.

Решающий эпизод произошел на переговорах. Новгородские послы по ошибке назвали московского князя «господарем». Иван воспринял это как признание своей власти. Новгородцы объявили дипломатов изменниками, но было уже поздно — в 1478 году республика была ликвидирована.

Новгород лишился не только вечевого строя и титула «господаря», но и права собственности. Земли бояр, купцов и посадников конфисковывались, а на их место переселялись служилые люди из центральных уездов.

Эта практика получила название «выход» и закрепляла новый порядок.

Та же логика проявилась и в придворном этикете. С конца XV века, обращаясь к государю, служилые люди должны были называть себя господарскими холопами. Политика уподоблялась управлению вотчиной, а подданные — личной собственности правителя.

Иностранцы воспринимали это буквально. Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн писал, что «все они называют себя холопами, то есть рабами господаря», и делал вывод о склонности русских к подчинению. Однако, как отмечал современный историк-русист, доктор философии Маршалл По, этот язык не следует понимать буквально: он подчеркивал пожизненный характер службы, а не выражал рабскую зависимость.

Помимо обретения суверенитета, собирания русских земель и консолидации власти, произошли и институциональные изменения. При Иване III был принят первый общерусский свод законов — Судебник.

Судебник унифицировал запутанную систему древнерусского законодательства, закрепил систему наказаний и заложил основы крепостной системы.

Договоры с Великим княжеством Литовским 1494 и 1503 годов зафиксировали принадлежность конкретных территорий и позволили нанести на карту точные очертания западных владений. Таким образом, к концу XV века в Русском царстве сложились ключевые признаки государственности:

• суверенитет;
• консолидация власти;
• унификация законодательства;
• государственная граница.

Однако за этими изменениями стояло не формирование публичной власти, а усиление личного господства правителя. «Господарство» оставалось продолжением его воли и собственности.

Даже создание бюрократической системы приказов не привело к отделению власти от личности государя. Иван Грозный, передав значительные полномочия дьякам, резко критиковал саму идею участия «посторонних» в управлении.

Как отмечает Михаил Кром, в XVI веке «господарство» означало сразу несколько вещей — престол, власть, территорию и правление, — но все они были неразрывно связаны с личностью государя. Даже небольшой аппарат приказов осознавал себя службой при правителе, а не самостоятельной системой власти.

Первые шаги к отделению государства от личности правителя на уровне идей были сделаны в правление Петра I. Именно в эту эпоху в русской культуре возникает представление о политике как службе не только царю, но и чему-то большему — государству.

Характерно, что эта мысль сначала появляется не в законах. Описывая Полтавскую битву, Феофан Прокопович вложил в уста Петра I слова о служении не личности, а государству.

В этой логике армия уже выступает не как «люди государя», а как защитники общего дела. Сам Петр I формулировал эту мысль еще прямее, говоря, что действует «за людей и Отечество не щадя своей особы, поступал как доброму правителю надлежит».

Попытку описать новое устройство власти дала и европейская философия. В переписке с Петром немецкий мыслитель Готфрид Лейбниц уподоблял государство часовому механизму: правитель заводил его, но дальше система действовала по собственным правилам.

Однако на практике граница между государем и государством еще долго оставалась размытой. В солдатских песнях этого времени «служба государю» описывалась как тяжелая повинность. Призывов постоять за Отечество в них почти не звучало. Понадобилось почти столетие, чтобы деперсонификация государства начала происходить на практике.

Этот сдвиг был связан с усвоением идей Просвещения и европейской политико-правовой мысли. Государство стали описывать как систему, существующую ради общего блага. Так, Александр Радищев, опираясь на идеи Томаса Гоббса, называл государство «великой махиной», цель которой «есть блаженство граждан». В печати распространилась и формула французского мыслителя Франсуа Фенелона: правитель существует ради народа, а не ради самого себя.

Идеи общего блага разделяли не только интеллектуалы, но и государственная власть. В учебнике «О должностях человека и гражданина», изданном при Екатерине II, государство определялось как сообщество, где власть заботится о благополучии всех.

Показательно, что менялся и сам язык. Распространялось прилагательное «государственный», фиксирующее появление особой сферы — дел, не сводимых к личности правителя. У государства появлялись собственные права, чины и «государственные места» — учреждения, где профессиональные чиновники занимались «государственными делами».

К концу XVIII века в правление Павла I менялось и понимание службы. Как показывает словарь Академии Российской, она уже не сводилась к личной лояльности царю.

Таким образом, из дела правителя «государство» постепенно превратилось в аппарат публичной власти и политического управления, отделенный от личности суверена.

Эта идея получила развитие в начале царствования Александра I. Его сподвижник Михаил Сперанский предлагал закрепить верховенство права над самодержцем в проекте уложения к государственным законам. Он прямо указывал: если власть не ограничена законом, государство неизбежно превращается в форму подчинения.

Но представления о государстве менялись не только под влиянием политических и правовых проектов. Как отметил в разговоре с «Лентой.ру» кандидат философских наук, старший научный сотрудник Балтийского федерального университета (БФУ) им. Иммануила Канта Андрей Тесля, огромное значение имело становление исторической науки. В XIX веке история закрепилась в университетах и школьном образовании, а прошлое все чаще осмыслялось через развитие государства, а не только через смену династий и правителей.

Государство постепенно стало восприниматься как самостоятельный исторический субъект, существующий независимо от конкретного князя или царя. Особенно ярко этот подход проявился в трудах историка Сергея Соловьева. Развитие России описывалось им во многом именно как история государства.

Постепенно сама категория государства стала распространяться и на все более ранние эпохи. По словам Андрея Тесли, Василий Ключевский еще различал государство и другие территориально-политические формы прошлого. Так, Русь XII века он описывал как пространство, где «не было единства государственного», хотя уже складывалось «единство земское, народное».

Однако к началу XX века словом «государство» все чаще стали обозначать самые разные политические образования прошлого, включая Древнюю Русь. В результате государство все чаще становилось рамкой для описания многовековой истории России, не сводимой к истории отдельных правителей и династий.

Одновременно в европейской и русской мысли усиливалось различие между государством и страной. На фоне подъема национальных движений становилось очевидно: государство — это не просто территория или народ, а особая форма организации власти. Драматург Денис Фонвизин формулировал: это предельно жестко: «Где произвол одного лица есть закон верховный, (...) тамо есть государство, но нет отечества, есть подданные, но нет граждан».

Из подобных рассуждений в XIX веке сложилась устойчивая политическая конструкция: общество — царь — государство. Эти три элемента могли совпадать, но могли и вступать в противоречие. В то время как западники считали, что самодержавие тормозило развитие государственных институтов, славянофилы, напротив, видели в государе защитника народа от произвола бюрократии. Так, Константин Аксаков утверждал, что русский народ по своей природе «негосударственный» и сознательно передает всю полноту власти правительству.

Иную позицию занимал Борис Чичерин. Близкий к западничеству правовед считал, что государство не может развиваться без участия общества и институтов представительства. «На помощь правительству здесь приходит целое общество, а это возводит государство на высшую ступень развития», — писал он.

Октябрьская революция 1917 года принесла не только смену государственного строя, но и радикальный пересмотр самого понятия «государство». Большевики рассматривали его как инструмент классового господства, который в перспективе должен был исчезнуть.

В брошюре «Государство и революция» Владимир Ленин утверждал, что любое государство — это аппарат насилия, с помощью которого господствующий класс подавляет остальные.

При этом он подчеркивал, что государство не исчезнет сразу. На смену буржуазному государству должна была прийти диктатура пролетариата — временная форма власти, которая отомрет по мере построения бесклассового общества.

Эта логика была закреплена и на уровне законодательства. Конституция РСФСР 1925 года провозгласила своей целью построение коммунизма, «при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти». Государство фактически объявляло собственную временность, готовя почву для самоупразднения.

Однако на практике происходило обратное. Как отмечал политический философ Олег Хархордин, именно в советский период многие впервые столкнулись с государством в повседневной жизни. Если в Российской империи значительная часть крестьян жила вне прямого контакта с государственными институтами, то советская власть пришла в самые отдаленные деревни — через коллективизацию, продразверстку и репрессии.

Это противоречие потребовало нового объяснения. В 1930-е годы была сформулирована концепция социалистического государства. В Конституции 1936 года СССР назывался «социалистическим государством рабочих и крестьян».

Главный сталинский юрист, генеральный прокурор СССР Андрей Вышинский объяснял, что государство сохраняется, потому что изменился его классовый характер: теперь оно якобы служило интересам большинства и прогрессивным целям.

На практике же стало очевидно, что отказ от государства невозможен. На XVIII съезде ВКП(б) Иосиф Сталин прямо заявил, что в условиях внешнего давления государство остается необходимым инструментом рабочего класса.

После смерти Иосифа Сталина концепция снова изменилась. В программе КПСС 1961 года СССР был объявлен «общенародным государством». Предполагалось, что после ликвидации эксплуататоров государство перестало быть орудием классовой борьбы и выражает волю всего народа.

Эта формула была закреплена и в Конституции 1977 года. СССР определялся как «социалистическое общенародное государство». Однако за этой конструкцией сохранялось внутреннее противоречие. Статья 6 закрепляла руководящую роль партии, которая фактически определяла все ключевые решения.

В конце 1980-х годов была предпринята новая попытка переосмыслить государство. На XIX партийной конференции Михаил Горбачев объявил о переходе к «социалистическому правовому государству». Речь шла о разделении властей и усилении роли закона — попытке приблизить советскую систему к классической западной модели государства. Однако реализовать этот проект не удалось. Программа Владимира Ленина об отмирании государства оказалась самосбывающимся пророчеством: советская система вошла в кризис и распалась.

В итоге за семь десятилетий советской власти понятие «государство» прошло полный круг. От инструмента классовой борьбы, который должен был исчезнуть, — к высшей политической ценности, сохранение которой стало центральной задачей власти.

С начала 1990-х годов Россия прошла через крушение, восстановление и усиление государства. Как отмечает социолог Вадим Волков, распад советской системы многие почувствовали прежде всего как утрату базовой функции государства — монополии на насилие.

После распада СССР и шокового перехода к рыночной экономике значительная часть государственных институтов оказалась в кризисе. Государство не могло вовремя платить зарплаты, ослаб контроль за исполнением законов, резко выросла коррупция.

На фоне ослабления силовых структур возникли новые формы неформального регулирования. Уголовные группы, бывшие спортсмены, ветераны и сотрудники силовых органов занимались вымогательством, предлагая бизнесу «защиту». Рыночная экономика породила множество новых отношений и конфликтов, которые не были урегулированы законом. Эти пробелы и заполняли рэкетиры, фактически подменяя государственные функции.

По оценкам МВД, в 1990-е годы на теневой сектор приходилось от 20 до 45 процентов ВВП.

Кризис государства проявлялся и на уровне политической системы. Конфликты между союзным и российским руководством, а затем — между президентом Борисом Ельциным и Верховным Советом сопровождались ростом сепаратистских настроений. Если в Чечне это привело к вооруженному конфликту, то Татарстан избрал стратегию политического торга с федеральным центром, добиваясь расширения своих полномочий.

Принятие Конституции 1993 года зафиксировало новую модель российской государственности.

Как отмечал политолог Владимир Гельман, основной закон закрепил модель «асимметричного федерализма», при которой регионы получили различный объем полномочий.

Язык политических документов этого периода отражал состояние фрагментации: государство присутствовало в политике, но не выступало как единый центр.

Поворот к восстановлению государственных институтов произошел на рубеже 1998-1999 годов. Усилилась роль правоохранительных органов, была стабилизирована судебная система, ограничено влияние крупного капитала на политику, пересмотрены отношения центра и регионов. Одновременно началась системная борьба с терроризмом на Северном Кавказе.

В 2000-е годы укрепление государства стало центральной политической задачей. Этот процесс описывался как выстраивание «вертикали власти». Были реформированы ключевые институты: изменен порядок формирования Совета Федерации, переработана избирательная система, усилена роль исполнительной власти. Объясняя цели этих изменений, президент России Владимир Путин подчеркивал, что задача государства — «обеспечить достойную жизнь и свободное развитие каждого человека».

Параллельно менялось и понимание исторической роли государства.

В общественном и политическом языке закрепилась идея непрерывной традиции, связывающей разные исторические эпохи.

Политолог Алексей Чеснаков рекомендует:

• Вадим Волков. Государство или Цена порядка. СПб: Издательство ЕУСПб, 2018;
• Сборник статей под редакцией Олега Хархордина. Понятие государства в четырех языках. СПб: Издательство ЕУСПб, 2002;
• Михаил Юрьев. Третья Империя. Россия, которая должна быть. М.: Лимбус-Пресс, 2021;
• Михаил Кром. Рождение государства: Московская Русь в XV-XVI вв. М.: Новое литературное обозрение, 2018;
• Вениамин Чиркин. Сравнительное государствоведение. М.: Норма, 2026.