«Его превратили в сверхчеловека» Что значит слово «личность», как оно связано с крепостным правом и при чем тут культ вождей?

Слово «личность» кажется привычным, но в русском языке оно удерживает сразу несколько разных смыслов:

• внутренний облик человека — его характер, опыт, убеждения и поведение;
• ярко выраженная индивидуальность — человек, который выделяется среди других и воспринимается как фигура особого масштаба;
• общественный и правовой статус — человек как член общества, носитель достоинства, прав и обязанностей.

Согласно Большому толковому словарю русского языка, «личность» — это совокупность свойств, присущих конкретному человеку и составляющих его индивидуальность. Но словарь фиксирует и другое значение: личностью называют человека, который выделяется среди других характером, поступками или масштабом влияния.

При этом личность нельзя свести просто к индивидуальности. Французский философ Мишель Фуко предлагал не смешивать под словом «индивидуализм» три разных, хотя и переплетенных между собой феномена:

• ценность отдельного человека — насколько общество признает его уникальность и самостоятельное значение по отношению к группе и институтам;
• значение частной жизни — насколько высоко ценится личное пространство отделенное от публичной сферы и глаз посторонних;
• отношение человека к самому себе — практики самопознания, самодисциплины и заботы о себе.

Эти три вещи не обязательно совпадают: развитая забота о себе может существовать и там, где ценность отдельного человека невелика. Для понимания личности это важно, поскольку оно показывает, что личность — не просто отдельный человек и не обязательно человек, противопоставленный коллективу. Это субъект, который действует в обществе, отвечает за свои поступки и выстраивает отношение к самому себе, — и складываться это отношение может очень по-разному.

Российский контекст здесь особенно показателен. Как показывал политический теоретик Олег Хархордин, для советского периода становление личности невозможно рассматривать отдельно от коллектива: сам коллектив и был одним из ключевых механизмов индивидуализации. Вопрошание, публичное обличение и работа над собой — от партийных чисток до собраний — конструировали личность через коллективную оценку, а не в стороне от нее.

Именно в этом значении слово используется в выражении «роль личности в истории». Здесь «личность» — это уже не просто человек с индивидуальными чертами, а фигура, с которой связывают возможность менять ход событий.

Вопрос о роли личности возникает потому, что история не воспринимается как заранее предопределенный процесс.

При этом отдельный человек не действует в пустоте. Его возможности ограничены эпохой, институтами, состоянием общества и расстановкой сил. Поэтому спор о роли личности в истории не сводится к простому выбору между человеком и обстоятельствами: важны и качества самой личности, и исторический момент, в который она получает возможность действовать.

В мировой политике к этому вопросу по-прежнему обращаются, когда говорят о «сильных лидерах», личном наследии правителей и нехватке фигур, способных принимать исторические решения. В России споры о Петре I, Александре II, Владимире Ленине, Иосифе Сталине, Николае II и других исторических фигурах также остаются частью общественных дискуссий.

Как отмечает политолог, руководитель научного совета Центра политической конъюнктуры (ЦПК) Алексей Чеснаков, в современном понимании личность — это целостная система социально значимых качеств человека. Она формируется в обществе, во взаимодействии с другими людьми, а ее ценности, интересы и убеждения влияют на поведение человека и его роль в политике.

При этом у слова «личность» есть и правовое измерение. Речь идет не об исключительности, а о достоинстве каждого человека. В части 1 статьи 21 Конституции Российской Федерации охрана достоинства личности закреплена как обязанность государства.

Слово «личность» появилось в русском языке сравнительно поздно, но его корень связан с гораздо более древним кругом слов — «лице», «лик», «личина» и «личный».

Согласно этимологическому словарю Макса Фасмера, в русском языке есть несколько разных слов «лик». Это омонимы разного происхождения — примерно как град-«город» и град-«осадки».

Одно из этих слов было заимствовано из древнегерманского: готское laiks означало «танец». С ним связаны русский глагол «ликовать», а также значение «собрание», «сонм», «хор» или «разряд». Так говорили, например, о монашеском лике, ангельском лике или лике святых.

Именно в этом значении слово «лик» появляется в летописном рассказе о Борисе и Глебе. Когда Борис «веселится с ликами святых», речь идет не о внешнем облике, а о сонме святых, к которому он причислен.

Для истории понятия «личность» важнее другое слово «лик» — церковнославянское по употреблению, но связанное с более широким славянским гнездом. Оно относится к тому же смысловому ряду, что «лицо», «личина» и «облик», и означает вид, образ, внешний облик или изображение лица. Макс Фасмер прямо помещал сюда же «лицо», подчеркивая , что это слово не выводится из германского.

В «Словаре древнерусского языка (XI-XIV веков)» это слово фиксируется сразу в нескольких значениях: передняя часть головы, внешний вид, облик или личина.

Значение встречается в «Мериле Праведном» — древнерусском сборнике правовых и нравоучительных текстов. В одном из фрагментов «лицом» называется наследник — то есть конкретный человек, обладающий определенным правовым статусом.

В древнерусском языке существовало и прилагательное «личный». Но оно еще не означало «индивидуальный» в современном смысле. Его употребляли в значениях, связанных с «лицом»: внешним видом человека или принадлежностью к конкретному лицу.

Но самого слова «личность» в древнерусском языке не было. Как отмечал лингвист Виктор Виноградов, оно не встречается в письменных источниках до XVII века, а современное значение получило лишь на рубеже XVIII и XIX веков — в эпоху, когда в русскую мысль активно входили европейская философия, представления о субъекте и индивидуальности.

Одно из ранних употреблений слова встречается у Александра Радищева. В трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии» он использует слово «личность». Однако, как отмечает политический теоретие Олег Хархордин, это значение еще далеко от современного: оно связано со словом «лицо» — как внешним обликом или юридическим лицом, — а не с представлением о личности как уникальном индивиде.

До закрепления слова «личность» в русском языке существовали и другие слова, связанные с представлением об отдельном лице. Филолог-славист Измаил Срезневский обращал внимание на слово «парсуна», восходящее к латинскому persona — «актерская маска» или «личина». В русском языке «парсуна» получила значение «лицо», а позднее стала обозначать портретное изображение человека.

В строгом смысле история понятия «личность» начинается в конце XVIII века. В это время вместе с европейской философией и политической публицистикой в русский язык входило представление о человеке как самостоятельном существе — со своими свойствами, достоинством и правами.

Слово «личность» начало закрепляться в русском языке в 1790-е годы и соотносилось с французским personnalité. Но исследователи по-разному объясняют, как оно приобрело современный смысл. Одна из важных линий связывает это развитие с немецкой философской традицией и понятием Persönlichkeit. Как показывает политический теоретик Олег Хархордин, именно через эту традицию «личность» начинает пониматься не просто как лицо или отдельный человек, а как субъект внутренней жизни, самосознания и самостоятельного действия. В таком значении личность — это не абстрактный индивид, а человек, способный формировать себя и влиять на окружающий мир.

При этом сначала слово «личность» не имело устойчивого политического значения. Им могли обозначать конкретного человека, его особенности или прямое указание на чью-либо персону.

Так, Александр Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» использовал слово «личность» в контексте цензуры — как намек на конкретных людей, которых можно было узнать по титулу или положению.

В начале XIX века слово могло иметь и негативный оттенок. «Личностями» называли оскорбительные выпады против конкретного человека — то, что в современном русском языке называется «переходом на личность». В 1803 году авторы журнала «Вестник Европы» писали, что даже премьер-министр Великобритании Уильям Питт позволил себе в парламенте «оскорбительные личности» против Наполеона Бонапарта.

Однако уже в первой половине XIX века слово постепенно начало входить в политико-правовой язык. У правоведа и государственного секретаря Российской империи Михаила Сперанского «личность» связывалась с защитой человека, его собственности и чести. В работе «О коренных законах государства» он писал о необходимости оградить человека от произвола власти.

В середине XIX века эта лексика закреплялась и в языке законодательства. В «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года говорилось о правилах, установленных для охранения «общественной или же личной безопасности или пользы».

В общественных спорах XIX века на первый план постепенно выходила проблема крепостной зависимости. На фоне новых представлений о человеке, свободе и достоинстве крепостное право все сильнее воспринималось не только как хозяйственная отсталость, но и как противоречие между образом личности и реальным устройством российской жизни.

Крепостной крестьянин был не просто бедным или бесправным. Он находился в личной зависимости от помещика: не мог свободно распоряжаться собой, местом жительства, трудом и своей судьбой.

Именно в этом смысле критики крепостничества говорили не только про экономическую отсталость Российской империи, но и про отсутствие гарантий для человека. Виссарион Белинский в «Письме к Гоголю» прямо связывал личность, честь и собственность — три вещи, которые должны были быть защищены от произвола.

Поражение Российской империи в Крымской войне стало толчком к Великим реформам Александра II. Главным шагом стала отмена крепостной зависимости.

В Высочайшем манифесте «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» 19 февраля 1861 года эта перемена была описана через само понятие личности: говорилось, что дворянство «добровольно отказалось от права на личность крепостных людей». Так освобождение крестьян означало не только изменение социального порядка, но и признание того, что личность человека не может оставаться предметом чужой власти.

Однако освобождение крестьян не означало, их немедленного превращения в полностью самостоятельных граждан. Александр II освободил их прежде всего как частных лиц: крестьяне выходили из личной зависимости, но должны были остаться на земле и еще долго были связаны с выкупными платежами, общиной и ограничениями в политических правах. Историк Кирилл Соловьев отмечал, что власть стремилась сохранить крестьянина как устойчивый элемент общества — человека, связанного с землей, привычным укладом и монархией.

Так в середине XIX века слово «личность» все чаще связывалось с правами, свободами и защитой от произвола. Но параллельно в общественно-политической мысли развивалось и другое значение — личность как выдающийся исторический деятель, способный изменить судьбу государства.

Центральной фигурой такого спора стал Петр I. Для западников он был реформатором, открывшим России путь в Европу. Для славянофилов — правителем, нарушившим органическое развитие страны. Но и те и другие обсуждали его не просто как царя, а как личность исторического масштаба.

Такая постановка вопроса во многом восходила к немецкой философии истории, прежде всего к Георгу Вильгельму Фридриху Гегелю. И западники, и славянофилы формировались в интеллектуальной среде, где активно обсуждали гегелевские идеи развития, противоречия и исторической необходимости. В этой логике великие личности выражали движение эпохи и становились орудиями всемирно-исторического процесса. Поэтому спор о Петре I становился спором не только о реформах, но и о роли великого человека в истории.

Близкий к славянофилам историк Владимир Ламанский писал в 1863 году, что Петр I был не только государственным, но и общественным деятелем. Именно поэтому, по его словам, «громадна так эта историческая личность».

После убийства Александра II в 1881 году эта оценка стала еще острее. Для части либеральной печати личность царя-реформатора была символом обновления страны и национального единства.

Но зависимость государства от личности монарха могла восприниматься и как проблема. Как отмечал историк Кирилл Соловьев, во второй половине XIX века самодержавие все сильнее зависело не только от воли государя, но и от бюрократии, армии, двора и давления общества. Императоры уже не могли управлять страной так свободно, как это предполагала классическая модель личной власти.

К началу XX века эта проблема стала особенно острой. Оппозиция все чаще критиковала не только самодержавный строй, но и личные качества Николая II. В глазах его противников неудачи государства связывались с фигурой конкретного монарха. «XX век застает на тронах и возле них такое обилие психически неуравновешенных людей, что вопросы личной политики начинают являться перед народами в новом, еще более чреватом последствиями, виде и тревожном освещении», — писал один из лидеров кадетской партии, депутат Государственной Думы Виктор Обнинский.

Революция 1905-1907 годов соединила обе линии понятия «личность». С одной стороны, общество требовало гражданских прав и защиты человека от произвола. С другой — кризис самодержавия все сильнее связывался с личностью правителя.

Ответом на революционный вызов стал Манифест 17 октября 1905 года. В нем Николай II обещал даровать населению «незыблемые основы гражданской свободы» — в том числе неприкосновенность личности.

Однако революция и ограничение самодержавия не сняли противоречий. Одни видели в Российской империи незавершенную конституционную монархию, другие — обновленную форму старого сословного представительства, а сам Николай II воспринимал события 1905-1907 годов как капитуляцию самодержавия и хотел взять реванш.

Так к началу XX века понятие «личность» оказалось связано сразу с двумя нерешенными проблемами. Первая — свобода человека и его защита от произвола. Вторая — зависимость огромного государства от личных качеств правителя.

Советский проект по-новому поставил вопрос о личности. Большевики не отрицали ее значение, но понимали личность иначе, чем либеральная и правовая мысль XIX века. Для них личность не была автономным человеком, защищенным от вмешательства государства и общества. Она должна была формироваться внутри коллектива, выражать интересы класса и служить делу революции.

Как отмечает историк Артем Кравченко, СССР начал масштабную социальную революцию, пытаясь порвать с прежней культурой. Для этого государство вводило единое образование, создавало новой интеллигенции, устанавливало партийный контроль над наукой, искусством и литературой.

При этом в первые годы советской власти слово «личность» почти не использовалось как самостоятельное политическое понятие. Его не было ни в Конституции РСФСР 1918 года, ни в Конституции СССР 1924 года . На первом плане стояли другие слова: класс, массы, коллектив и трудящиеся.

Но это не означало, что советский проект не интересовался личностью. Напротив, одной из главных задач большевиков стало создание нового человека — сознательного, дисциплинированного, коллективного и готового к строительству социализма.

Поэтому одним из центральных советских слов стал «коллектив». В нем человек должен был не раствориться полностью, а стать правильной, дисциплинированной и полезной личностью.

Как показал Олег Хархордин, для советского периода становление личности невозможно понять отдельно от становления коллектива. В советском языке эти понятия существовали как пара, но преимущество почти всегда отдавалось коллективу.

Особенно хорошо эта логика видна у педагога Антона Макаренко. Он считал, что личность формируется не сама по себе, а через коллективную дисциплину, ответственность и воспитание. Человек становился личностью только тогда, когда учился действовать не по собственному желанию, а ради общего дела.

Олег Хархордин назвал этот механизм воспитания «авансированием личности через коллектив». Иначе говоря, советская система как бы заранее признавала в человеке будущую личность, но требовала, чтобы он доказал это делом, дисциплиной и работой над собой.

Советская личность должна была не просто иметь внутренний мир, а проявить себя перед другими. Она становилась видимой через поступки, труд, дисциплину, участие в общем деле и готовность отвечать перед коллективом.

Отсюда возникало главное противоречие советского понимания личности. С одной стороны, государство обещало всестороннее развитие человека. С другой — это развитие происходило под постоянным внешним контролем: партии, коллектива, собрания, товарищей и общественного мнения.

Советская индивидуализация усиливала внимание человека к самому себе: он должен был думать о своей личности, совершенствовать ее и работать над собой. Но это не сопровождалось признанием частной жизни, самостоятельности и права личности противостоять группе — такие представления в официальном советском языке считались буржуазными. «Я — "шкраб", раб, работник, то есть существо безличное, несамостоятельное, недостойное уважения», — ответил в опросе 1923 года один из школьных учителей.

На фоне этого противоречия возникла одна из главных советских коллизий. В марксистской идеологии история должна была быть делом классов, масс и партии. Но в сталинскую эпоху образ одного человека начал заслонять коллектив, институты и саму партию.

С самого момента создания СССР в советском политическом языке существовало понятие «вождей» — лидеров революции и партии. Но в 1930-е годы это понятие изменилось. Владимир Ленин все чаще описывался как основатель нового мира, а Иосиф Сталин — как его единственный продолжатель, ученик и наследник.

XVII съезд ВКП(б) в 1934 году окончательно закрепил это изменение.

Культ личности менял саму логику советской власти. Решения, успехи и исторический смысл происходящего все чаще связывались не с коллективным действием партии, а с волей и мудростью вождя.

Как отмечает историк Олег Хлевнюк, культ личности возник из-за концентрации власти в руках Иосифа Сталина и масштабной пропагандистской работы, которая создавала образ непогрешимого лидера. Советское государство все больше превращалось в проект одного человека и его политической воли.

Культ личности закреплялся через весь язык советской публичности: газеты, плакаты, живопись, кино, школьные учебники, названия городов и даже гимн. Сталин представал не просто руководителем, а высшей личностью советского мира — человеком, через которого партия, государство и народ как будто получали исторический смысл.

Однако после смерти Сталина эта схема быстро начала разрушаться. На XX съезде КПСС в 1956 году Никита Хрущев выступил с докладом о культе личности и его последствиях. Теперь «культ личности» стал официально осужденной формулой: возвеличивание одного человека объявлялось чуждым марксизму-ленинизму.

Началась кампания по десталинизации: постепенный демонтаж символики и упоминаний бывшего вождя, а также критика его репрессивной политики.

Однако осуждение культа личности не решило проблему роли отдельного руководителя в советской системе. При Никите Хрущеве власть отказалась от сталинского обожествления вождя, но по-прежнему сильно зависела от решений первого лица.

После смещения Никиты Хрущева в 1964 году для описания этой проблемы в официальном языке закрепилось слово «волюнтаризм». Им называли стиль управления, при котором политические решения принимались под влиянием личной воли руководителя, его импульсов и представлений, а не устойчивых институтов и коллективного обсуждения.

В позднесоветский период власть снова подчеркивала коллективное начало, партийное руководство и общественную дисциплину. Личность оставалась важной, но должна была развиваться внутри социалистического общества и не противопоставлять себя ему.

На официальном уровне это значение закрепилось в Конституции СССР 1977 года. В ней появился отдельный раздел «Государство и личность», где речь шла уже не о вожде и не о герое, а о правах, свободах и обязанностях советского гражданина.

При этом именно правовое значение слова «личность» стало важным для диссидентского движения. Диссиденты требовали не создания нового человека, а соблюдения уже провозглашенных прав. Их главный аргумент был простым: советская власть должна выполнять собственную Конституцию.

Власти понимали чувствительность этой темы. В 1970-е годы вопрос о «правах личности» стал не только внутренним, но и внешнеполитическим: США и страны Запада использовали его для критики СССР, а советская власть пыталась доказывать, что социалистическая система лучше защищает человека, чем капитализм.

При этом диссидентская и эмигрантская критика не всегда совпадала с западным либеральным языком. Писатель Александр Солженицын, например, защищал достоинство личности, но одновременно критиковал представление о свободе как о праве человека на неограниченное удовлетворение собственных желаний.

Так в советскую эпоху слово «личность» прошло несколько этапов. Сначала оно отступило перед языком класса, партии и коллектива. Затем вернулось как понятие, связанное с воспитанием нового советского человека. В сталинскую эпоху оно оказалось связано с культом вождя. После 1956 года культ личности был осужден, а к концу советского периода само слово все чаще звучало в правовом и правозащитном контексте.

После Перестройки и распада СССР слово «личность» вернулось в российский политический язык сразу в нескольких значениях:

• как образ сильного и незаурядного лидера, способного менять ход событий;
• как предмет исторической памяти — через споры о правителях, реформах, культе личности и ответственности власти;
• как правовая категория, связанная с достоинством человека и его защитой от произвола.

В политике 1990-х годов особенно важным стало первое значение. Президент России Борис Ельцин воспринимался многими сторонниками не просто как руководитель, а как человек, резко отличавшийся от позднесоветской номенклатуры. Его образ строился на демонстративном разрыве с привычным стилем партийной власти.

Однако в 1990-е годы эта же логика обернулась против Бориса Ельцина. На фоне экономического кризиса, падения уровня жизни и политической нестабильности его личность стала не только символом перемен, но и объектом критики. С именем первого президента стали связывать болезненные итоги переходного периода и «лихие 90-е».

Параллельно понятие личности закрепилось в правовом языке новой России. Конституция 1993 года сделала центральной не советскую задачу воспитания «нового человека», а защиту достоинства, прав и свобод человека.

В этом смысле Конституция вернула слову «личность» то значение, которое постепенно складывалось еще в XIX веке: человек должен быть защищен не только как гражданин или член общества, но и как самостоятельное существо, обладающее достоинством.

При этом в современной России дискуссии о личности чаще всего разворачиваются вокруг исторической памяти. Наследие Ивана Грозного, Петра I, Екатерины II, Иосифа Сталина, Михаила Горбачева, Бориса Ельцина и других правителей остается предметом острых споров. Через эти фигуры общество обсуждает не только прошлое, но и желательную модель власти: реформаторскую, мобилизационную, охранительную или революционную.

Особенно важным остается спор о советском наследии и сталинском культе личности. Говоря об этом периоде, президент России Владимир Путин отмечал:

При этом в общественном восприятии исторические личности нередко оцениваются через их способность усиливать государство, проводить реформы и обеспечивать порядок. Согласно данным исследовательской группы Russian Field за 2023 год, самыми высоко оцененными правителями в российской истории стали:

• Петр I — 82%;
• Екатерина II — 71%;
• Иосиф Сталин — 65%.

Самые низкие оценки получили Михаил Горбачев и Борис Ельцин. Как указывал политолог, генеральный директор Агентства политических и экономических коммуникаций Дмитрий Орлов, такие результаты показывают запрос на успешную модель развития, связанную с конкретной исторической личностью. Высокие оценки Петра I и Екатерины II он объяснял запросом на модернизацию и динамичного лидера.

В русской мысли понятие личности развивалось вокруг главного спора: как совместить свободу отдельного человека с его принадлежностью обществу, народу и государству. Одни мыслители видели в личности самостоятельное начало, которое нельзя растворить в массе. Другие считали, что личность раскрывается только через служение общему делу.

Особенно остро этот вопрос поставила русская общественная мысль XIX века. Как отметил в беседе с «Лентой.ру» доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН Александр Шубин, важный вклад в осмысление этой проблемы внесли народники.

Для них личность не сводилась к частному человеку, занятому только собственными интересами.

По словам Александра Шубина, перед народниками стояла задача соединить два разных понятия: свободу личности и солидарность общества. «Народнический социализм начиная с Александра Герцена стремился обеспечить личности не только формальную свободу, но и опору развития личности в общественной солидарности, в обществе социального равноправия — социализме», — указал исследователь.

Именно поэтому один из идеологов народничества Петр Лавров связывал прогресс не только с устройством общества, но и с развитием самой личности.

Похожий вопрос ставили и российские анархисты, развивавшиеся сначала в народнической традиции. Михаил Бакунин и Петр Кропоткин пытались представить общество без государства, в котором свобода личности не разрушала бы общую жизнь, а, наоборот, становилась бы ее основанием.

При этом, как отмечает Александр Шубин, из спора о личности и обществе выросла и другая линия — марксистская. В ней освобождение личности связывалось уже не столько с внутренней свободой человека, сколько с прогрессивными закономерностями, освобождением класса, массы и общества в целом.

По словам Александра Шубина, именно эта логика в дальнейшем помогла оправдать особую роль революционных вождей. Если лидер считался выразителем исторической необходимости, партии и прогрессивного класса, то его личная власть могла подаваться не как произвол, а как служение будущему.

Но если левая мысль ставила вопрос о личности через творческую свободу, гарантирующее ее общество и освободительную революцию, то религиозно-консервативная мысль обращала внимание на внутреннюю сложность отдельного человека. Здесь личность понималась не как единица класса или элемент социальной системы, а как неповторимое существо, связанное с Богом, совестью, характером и судьбой.

Особое место в этой линии занимал Василий Розанов. Как отмечал в беседе с «Лентой.ру» кандидат философских наук, научный руководитель Центра исследований русской мысли БФУ имени Иммануила Канта Андрей Тесля, для Розанова личность была живым, непредсказуемым началом, которое нельзя свести к социальной роли, национальности, классу или должности.

Именно поэтому Розанов противопоставлял живую личность безличному механизму. В его понимании человек был важен не как представитель группы, а как уникальное существо со своей внутренней правдой. В религиозной перспективе Евангелие обращалось не к народам и классам, а к отдельному человеку.

С этой точки зрения Василий Розанов осмыслял и монархию. Для него царь был не только институтом власти, но и личным началом, которое не позволяло государству окончательно превратиться в бездушную бюрократическую машину. Поэтому он противопоставлял монархию республике и связывал расцвет государств с эпохами сильных исторических личностей.

Политолог Алексей Чеснаков рекомендует:

• Виктор Виноградов. История слов. М.: Толк, 1994;
• Александр Асмолов. Психология личности. Культурно-историческое понимание развития человека. М.: Смысл, 2007;
• Петр Смирнов. Социология личности. СПб.: Санкт-Петербургский государственный институт психологии и социальной работы, 2007;
• Николай Ракитянский. Личность политика. Теория и методология психологического портретирования. М.: Издательство Московского университета, 2011;
• Александр Стронин. Теория личности. М.: ИНФРА-М, 2013.