«Коли правды нет, ничего нет» Когда на Руси появилось право, как оно связано с идеей справедливости и при чем тут большевики?

«Право» — одно из главных понятий общественно-политической жизни. Через него общество отвечает сразу на несколько вопросов:

• что человеку разрешено и запрещено;
• что ему гарантировано;
• где проходят границы власти;
• по каким правилам живет общество.

В современном русском языке слово используется в разных значениях. Правом называют и систему общеобязательных норм, регулирующих общественные отношения, и науку о правовых нормах, и принадлежащую человеку возможность что-либо делать: отсюда «система права», «право голоса», «право на жизнь» или просто «имею право».

По словам руководителя научного совета Центра политической конъюнктуры (ЦПК) Алексея Чеснакова, в политическом языке право почти никогда не сводится к узкому юридическому значению.

В юриспруденции принято различать объективное и субъективное право. Первое — система действующих норм, устанавливающих общий порядок для людей, организаций и государства, второе — признанная возможность конкретного человека действовать определенным образом или требовать защиты своих интересов. Права человека — один из видов таких субъективных прав. Они закрепляют основные свободы и гарантии личности: право на жизнь, достоинство, неприкосновенность, собственность, свободу слова и судебную защиту.

Особенно важен вопрос о соотношении права и закона. Закон — нормативный правовой акт, принятый государственной властью в установленном порядке, который закрепляет общеобязательные правила поведения. Право — более широкое понятие: в зависимости от правовой теории его связывают не только с законодательством, но и с принципами, обычаями, договорами, судебной практикой и представлениями о справедливости.

Юридический позитивизм отделяет вопрос о действительности права от вопроса о его моральной справедливости: несправедливая норма все равно может оставаться действующим правом. Естественно-правовая традиция, напротив, предполагает существование более высоких принципов, с которыми должен соотноситься закон — справедливости, свободы, равенства и человеческого достоинства. Именно отсюда возникает один из главных вопросов философии права: всякий ли официально принятый закон остается правовым?

Одну из самых известных формул этого различия после Второй мировой войны предложил немецкий юрист и философ Густав Радбрух.

Право, таким образом, нельзя свести ни к воле государства, ни к отвлеченному представлению о справедливости. Оно существует как система норм, институтов и процедур, которая регулирует отношения между людьми, закрепляет права и обязанности, защищает людей, ограничивает произвол.

Слово «право» восходит к древнему кругу значений, связанных с прямотой, правильностью, верностью и справедливостью. Согласно «Этимологическому словарю русского языка» Макса Фасмера, оно происходит от праславянского pravъ — того же корня, что и слово «правый».

С тем же корнем связаны слова «правый», «правда», «править», «правило», «правота», «исправить» и «правосудие». Поэтому в древнерусском языке «право» могло говорить не только о юридической норме, но и о верности, правильности и справедливом порядке. Многослойность понятия видна в старинных грамотах.

С одной стороны, слово «право» могло означать свободу действия или власть распоряжаться чем-либо. В жалованной грамоте подольского князя Александра Кориатовича 1375 года говорилось: «Тъге люди даль есм им со всем правом». Формула показывала, что люди передавались со всеми правами.

С другой стороны, «право» уже могло означать законы, нормы и порядок, по которому судят и наказывают. В договорной грамоте Полоцка и Риги о торговле 1407 года говорится, что нарушителя следует отправить в его город и там судить «по своему праву» или «по ризькому праву». Речь шла уже о правопорядке конкретной земли.

Но слово употреблялось и в более широком смысле: «право» могло значить «верно», «правильно», «действительно», «по совести», «справедливо». В древнерусских переводах Священного Писания слово «право» иногда использовалось для передачи греческого amḗn — «аминь», «истинно».

В Псковской судной грамоте 1397-1467 годов встречается выражение «право по души». В современном переводе оно передается как «по совести»: в споре о наследстве стороны должны были поступить честно, хотя формальная процедура не позволяла точно проверить, все ли имущество возвращено

В «Словаре древнерусского языка (XI-XIV веков)» этот разброс значений виден еще сильнее. Как существительное «право» могло означать:

• возможность распоряжаться чем-либо;
• совокупность правил и норм, регулирующих общественные отношения;
• установленную и обязательную норму, правило или закон.

Как наречие оно означало:

• прямо, без отклонения в сторону;
• истинно, воистину, в самом деле;
• искренне, без обмана;
• правильно, верно, как надлежит;
• справедливо;
• праведно, в соответствии с религиозной моралью.

Так в одном слове сходились сразу несколько смыслов: прямота, истина, справедливость, законность и порядок.

«Правда» в древнерусском языке также не сводилась к истине и могла означать договор, обязательство, законное основание, суд и установленный порядок. Лингвист, доктор филологических наук Светлана Толстая отмечала, что слова «правда» и «вера» были терминами древнего славянского права: за ними стояли значения соглашения, обязательства, закона и права. При этом в древнерусской правовой культуре сосуществовали разные лексические ряды. В русских деловых и правовых памятниках важное место занимала «правда». В церковнославянской книжной традиции особенно значимым было слово «закон», связанное с библейским и византийским представлением об установленном порядке.

Но это жесткой границы между двумя изолированными системами не было. «Правда» и «закон» переходили из одного круга текстов в другой, меняя оттенки значения.

Именно поэтому один из древнейших правовых памятников Руси назывался «Русская Правда». Это название соединяло юридический порядок с широким полем значений правды: справедливостью, правотой, судебным разбирательством и законным основанием.

Особенно ясно эта логика видна в договорной грамоте Василия Дмитриевича 1389 года. В ней говорилось:

Иначе говоря, то, что взято правомерно, можно оставить, а то, что взято «криво», нужно вернуть. Здесь «право» противопоставлено не просто нарушению формальной нормы, а неправильному и несправедливому поступку.

С тем же корнем связаны и другие важные древнерусские слова:

• «правота» означала истинность и справедливость;
• «правосудие» — справедливый суд;
• «правоверие» — истинную веру;
• «правоходити» — следовать путем, ведущим к истине.

В современном русском языке юридическое значение слова стало главным. «Право» понимают прежде всего как систему норм, законную возможность действовать и область профессионального знания. Но древняя связь с правдой, правотой и справедливостью сохранилась: в русском политическом словаре право по-прежнему трудно свести только к тексту закона, за ним остается вопрос о справедливом порядке, совести и границах власти.

В Русском царстве право еще не было самостоятельным политическим понятием в современном смысле. Его не понимали как систему норм и принципов, которая может ограничивать верховную власть. Гораздо важнее были другие слова и практики: правда, суд, государев указ, обычай, челобитная и наказание.

С усилением Великого княжества Московского право все теснее связывалось с государевым порядком. Судебники 1497 и 1550 годов закрепляли правила суда, наказания, землевладения, службы, сословных отношений и зависимости крестьян. Нормы исходили прежде всего от верховной власти. Право здесь понималось как часть управления. Оно помогало поддерживать порядок, разбирать споры, наказывать преступления и закреплять иерархию между разными группами населения.

Особенно важным документом стало Соборное уложение 1649 года — первый крупный свод законов, действовавший почти два столетия. Оно систематизировало нормы, касавшиеся суда, преступлений, собственности, статуса сословий, положения церкви и отношений подданных с властью.

В этой системе слово «право» все чаще обозначало порядок, по которому решается дело.

Суд подтверждал, чье требование законно, кто прав, кто должен вернуть имущество, выплатить долг или понести наказание. В источниках допетровской эпохи еще не сложилось современное теоретическое различие между правом и законом. Закон, суд, обычай и государево повеление воспринимались как элементы единого порядка, внутри которого решался вопрос о правоте и неправде.

Право сохраняло связь с правдой — представлением о правильном и справедливом устройстве отношений. Но эта справедливость не противопоставлялась власти: напротив, считалось, что именно правитель и его суд должны поддерживать правду в царстве. Это хорошо видно в Соборном уложении. Если судья из-за взятки, дружбы или вражды обвинял правого и оправдывал виноватого, такой поступок назывался «неправдой».

В XVI веке эта связь права и правды становится предметом политических размышлений. Одним из первых, кто попытался говорить о власти с точки зрения справедливости, был Максим Грек. Он приехал в Москву с Афона в 1518 году как переводчик и книжный справщик, но постепенно стал участником споров о церкви, власти и устройстве государства.

Неправедные правители, по мысли Максима Грека, используют власть не ради общего блага, а ради собственной выгоды, и поэтому они губят не только свои души, но и царства. Для него правильная власть должна была держаться не только на силе, но и на добродетелях. Главной среди них была правда — то есть справедливый суд, свободный от пристрастия и подкупа.

В этом смысле Максим Грек предлагал важную мысль: власть правителя не должна быть произвольной, она обязана соотноситься с правдой и справедливостью. Для Максима Грека сила власти сама по себе не была достаточным оправданием. Правитель должен был поддерживать правду — справедливый суд, неподкупность власти и заботу об общем благе.

Похожий вопрос ставил Иван Пересветов, публицист XVI века, современник Ивана Грозного. В центре его рассуждений стояла «правда». Для него это была не только нравственная категория, но и принцип справедливого управления: праведный суд, порядок в казне, защита служилых людей и ограничение произвола вельмож.

Пересветов рассуждал о судьбе царств в связи с завоеванием Константинополя турками в 1453 году. Греческое царство было православным, но погибло, потому что в нем исчезла правда: вельможи богатели за счет подданных, судьи судили неправедно, а правитель не удержал их от злоупотреблений.

В «Большой челобитной» он передавал эту мысль через разговор молдавского воеводы Петра с московским служилым человеком. Московское царство описывалось как сильное, богатое и прославленное, но главный вопрос звучал иначе: есть ли в нем правда?

Главный источник неправды Иван Пересветов видел в произволе вельмож, местных властителей и судей. Поэтому он предлагал отменить кормления, платить служилым людям из казны, подчинить судебные пошлины государю и поставить судей, которые не будут «неправдою судити». Сильная царская власть должна была, по его мысли, не заменять правду, а защищать ее от злоупотреблений местной знати.

Но в правление Ивана Грозного эта логика получила другое развитие. В 1564 году князь Андрей Курбский бежал в Великое княжество Литовское и уже оттуда обвинил Ивана Грозного в несправедливых опалах и расправах без справедливого суда — «без правды». Князь не отрицал монархию, но считал, что государь должен править, советуясь со знатными и «мудрыми» людьми, и уважать традиционные права аристократии. Иван Грозный, напротив, отстаивал право самодержца самостоятельно судить своих подданных и не признавал за боярами возможности ограничивать царскую волю.

При этом выражение «без правды» не следует понимать в современном смысле как требование всеобщего равенства перед законом. Представление Андрея Курбского о справедливом порядке было связано с сословным обществом XVI века, традиционной ролью боярства и его привилегиями. В переписке столкнулись не просто «тирания» и «справедливость», а два разных понимания власти.

Так в Русском царстве обозначилось важное напряжение между правдой и властью. Сильный государь мыслился как хранитель порядка и справедливого суда. Но та же власть могла стать источником неправды, когда начинала действовать без меры и без суда.

Перелом в понимании права начался в XVIII веке. Россия стала империей, активнее перенимала язык европейской политико-правовой мысли, но при этом сохраняла главные основы прежнего строя — самодержавие и крепостное право. Поэтому право в эту эпоху развивалось двойственно:

• с одной стороны, оно становилось языком законности, свободы и реформ;
• с другой — оставалось инструментом господства верховной власти и ее легитимации.

В XVIII веке активно менялся сам политический язык. В русскую речь входили новые понятия, а старые слова получали новые значения. Через «закон», «гражданина», «подданного», «общество», «самодержавие» и «право» стали описывать не только традиционный порядок, но и реформы, государственное управление, сословные привилегии и пределы власти.

Петровские реформы усилили роль бюрократии, регламентов и служебной дисциплины. Сенат, коллегии, прокуратура и Табель о рангах создали новую управленческую систему, где обязанности, полномочия и служебная иерархия должны были быть ясно закреплены.

Понятие «право» становилось частью языка имперского управления: через него описывали службу, финансы, надзор, суд, сословия и отношения между подданными.

ХVIII веке «право» все чаще использовалось в политическом и административном языке — как привилегия, полномочие или установленная свобода действия. При этом в петровскую эпоху этот язык прежде всего работал на укрепление самодержавной власти. В «Духовном регламенте» 1721 года, составленном при участии Феофана Прокоповича, церковное управление подчинялось государственному порядку. В присяге членов Духовной коллегии слово «права» относилось не к свободам подданных, а к самодержавным полномочиям монарха.

Здесь слово «права» относится не к свободам подданных, а к законно закрепленным полномочиям самодержца.

Как пояснил в разговоре с «Лентой.ру» кандидат юридических наук, профессор НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге Михаил Антонов, петровские преобразования прежде всего секуляризировали язык власти и управления.

Содержательный понятийный сдвиг произошел в екатерининскую эпоху. В «Наказе» Комиссии о составлении проекта нового Уложения право связывалось с идеями свободы, общего блага и устройства общества.

Эта формула важна именно своей двойственностью. Право прямо связывалось со свободой. Но свобода понималась не как самостоятельность человека от власти, а как пространство, разрешенное законом: человек свободен там, где закон позволяет ему действовать.

В том же «Наказе» Екатерина II использовала слово «право» и в других значениях. Государственные учреждения, по ее словам, «имеют право представлять» свои замечания, если находят противоречия в законах. А в рассуждении о римской судебной практике она упоминала «право доброй совести» — особый порядок рассмотрения исков, при котором судья должен был учитывать не только норму права, но и обстоятельства дела, добросовестность сторон и справедливость.

Важную роль в этом повороте сыграли первые русские профессора права. Вернувшийся из Глазго в 1767 году Семен Десницкий стал одним из первых русских профессоров права Московского университета, читавших лекции на русском языке — до него юридическое образование во многом оставалось в руках иностранных профессоров, преподававших на латыни или немецком. Он был знаком с европейской традицией естественного права, но не считал, что новые правовые принципы можно механически перенести на русскую почву. Реформы, по его мысли, должны учитывать состояние общества, хозяйства и просвещения.

По словам Михаила Антонова, во второй половине XVIII века в Российской империи постепенно складывается новое понимание права. Его начинают связывать не только с обычаем, государевым повелением и их религиозным обоснованием, но и с разумом, справедливостью и естественными правами человека. Этот поворот не был мгновенным: просветительские идеи входили в политический и университетский язык постепенно — через Екатерину II, ее окружение, профессоров права и образованное дворянство.

В конце XVIII — начале XIX века слово «право» закрепилось и в более широком литературном языке. Николай Карамзин мог писать, что «Российская история» имеет «право на внимание», а древние историки «имели право» придумывать речи героям. Здесь право означает уже не закон, а основание, возможность, оправданное притязание.

В начале XIX века спорили уже не только о том, какие законы нужны Российской империи, но и о том, откуда вообще берется право. Можно ли рационально упорядочить его сверху — составить ясный свод действующих норм и сделать управление более последовательным? Или политический порядок должен вырастать из истории страны, ее нравов и привычек?

Для Михаила Сперанского кодификация была способом привести законодательство в ясную систему, устранить противоречия и сделать действующие нормы понятнее для суда и администрации. Под его руководством был подготовлен Свод законов Российской империи: его впервые напечатали в 1832 году, а с 1 января 1835 года он вступил в силу.

Иначе на устройство права и государства смотрел Николай Карамзин. Он не был противником реформ как таковых, но считал, что политические институты нельзя механически перенести из одной страны в другую. Для него право и государственное устройство должны были соответствовать истории, нравам, размерам и характеру народа.

Но главным считал не наличие конституции, а уровень просвещения общества и привычку жить по закону. Поэтому для Российской империи он защищал самодержавие, полагая, что оно сложилось вместе с историей государства и соответствует его устройству . В «Записке о древней и новой России» Николай Карамзин сомневался, что закон, поставленный выше государя, сам по себе обеспечит свободу: нужно еще понять, кто будет охранять этот закон и не приведет ли это к борьбе властей.

Право все чаще понималось как исторически сложившийся порядок, связанный с развитием конкретного народа, государства, политических институтов и привычками общества.

На этой волне в середине XIX века российские правоведы стали активнее обращаться к немецкой юридической науке. Среди влиятельных направлений была историческая школа права, представители которой связывали развитие права с обычаями, историей и правосознанием конкретного общества.

В XIX веке представление о праве стало более системным. Появление новых университетов, развитие юридической науки, кодификация и систематизация законов закрепили новый взгляд: право — это не только отдельные указы и распоряжения, но и система норм, процедур и институтов, которую нужно изучать, толковать и применять.

Одним из символов этой профессионализации стало Императорское училище правоведения, открытое в Санкт-Петербурге в 1835 году. Оно готовило кадры для судебной и административной службы. Среди его выпускников были не только чиновники и юристы, но и композитор Петр Чайковский, писатель Владимир Набоков, шахматист Александр Алехин и многие другие выдающиеся люди.

Однако развитие юридической науки и подготовка профессиональных кадров не изменили основ имперского порядка. Закон по-разному определял положение людей в зависимости от их сословной принадлежности. Дворянство, духовенство, городские обыватели и крестьяне обладали разными правами, обязанностями и возможностями. Поэтому слово «право» могло означать не только свободу, но и сословную привилегию, зависимость или власть одного сословия над другим.

Самый наглядный пример — крепостное право. В самом этом словосочетании «право» обозначало не свободу человека, а закрепленную законом зависимость крестьянина от помещика и власть помещика над его трудом. Так проявлялся один из главных парадоксов имперского правопорядка: право защищало собственность и статус одних, но одновременно закрепляло несвободу других.

В 1861 году крепостное право было отменено. В «Общем положении о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» говорилось:

В том же документе крестьянам и дворовым людям предоставлялись «права состояния свободных сельских обывателей» — личные и имущественные. Но помещики сохраняли право собственности на землю, а крестьяне получали усадебную оседлость и наделы за установленные повинности. Для перехода земли в собственность предусматривался выкуп: государство предоставляло долгосрочную ссуду, которую крестьяне должны были погашать в течение 49 лет. Выкупные платежи были полностью отменены лишь с 1 января 1907 года.

При этом, по словам Михаила Антонова, Великие реформы нельзя объяснить только распространением новых правовых идей и развитием юридической науки. У них были собственные социальные, экономические и политические причины. Но реформы проводились в эпоху, когда право уже связывали с разумным устройством общества, справедливостью и необходимостью упорядочить государственную жизнь на нормативно-правовых началах.

Великие реформы Александра II сделали право более заметным в общественной жизни. Особое значение имела Судебная реформа 1864 года: она ввела новые правила судопроизводства, суд присяжных и профессиональную адвокатуру, сделала судебные заседания более открытыми, а спор обвинения и защиты — публичным.

После реформы право все чаще связывали не только с распоряжением власти или текстом закона, но и с судебной процедурой: открытым разбирательством, защитой, спором сторон и решением, принятым по установленным правилам.

В конце XIX — начале XX века образованное население в Российской империи все активнее говорило языком закона, реформ и прав, но самодержавная власть по-прежнему мыслилась как стоящая над правом. Именно из этого противоречия вырос главный спор русских юристов и философов: является ли право только тем, что установило государство, или оно должно быть самостоятельной мерой закона, власти и свободы.

К концу XIX века право в Российской империи стало не только предметом законодательства и судебной практики, но и самостоятельной областью научного знания. ристы пытались понять, что именно составляет право, откуда оно берется и как его следует изучать.

Одним из первых крупных русских теоретиков права был Константин Неволин. В 1839-1840 годах он издал «Энциклопедию законоведения» — одно из первых систематических русских сочинений о праве. В нем он стремился рассматривать право одновременно как систему действующих законов и как исторически сложившийся порядок, связанный с представлениями общества о справедливости.

Особое место в русской философии права занял Борис Чичерин. Он связывал право со свободой, но не с произволом человека. Свобода, по его мысли, должна иметь законную форму и разумные границы.

Закон для Бориса Чичерина не был простым приказом власти и становился правовым тогда, когда признавал свободу человека и устанавливал для нее общую меру. Поэтому право не растворялось в законе: закон был формой, в которой свобода одновременно получает защиту и ограничение.

Но рядом возникал другой вопрос: как связаны право и нравственность? Философ Владимир Соловьев считал, что право должно принудительно обеспечивать хотя бы минимальный нравственный порядок.

Борис Чичерин с этим не соглашался. Он считал, что право нельзя превращать в инструмент воплощения нравственного идеала. Нравственность обращена к внутреннему миру человека, а право — к его внешним поступкам, свободе и порядку общежития. «Право не есть только низшая ступень нравственности (...) а самостоятельное начало, имеющее свои собственные корни в духовной природе человека», — писал он.

К концу XIX — началу XX века российская юридическая мысль стала еще более разнообразной. По словам Михаила Антонова, юристы спорили уже не только о содержании права, но и о том, что именно должна изучать юридическая наука и какими методами.

Среди наиболее заметных направлений были:

• юридический позитивизм, представители которого, включая Габриэля Шершеневича, связывали право прежде всего с общеобязательными нормами, установленными и охраняемыми государством;
• социологическое направление в лице Сергея Муромцева и Николая Коркунова предлагало изучать не только тексты законов, но и то, как право действует в общественной жизни и регулирует реальные отношения между людьми;
• возрожденное естественное право, которое развивали Павел Новгородцев и Евгений Трубецкой, связывало право с идеалами справедливости, свободы и человеческого достоинства;
• психологическая теория Льва Петражицкого, объяснявшая право через переживания долга и притязания: человек чувствует, что обязан поступить определенным образом и вправе требовать соответствующего поведения от другого.

Наиболее последовательно юридический позитивизм развивал Габриэль Шершеневич, рассматривавший право прежде всего как общеобязательное правило поведения, установленное и обеспеченное государством. В такой логике право невозможно без власти, суда и принуждения.

Но эта позиция приводила к важному вопросу: если право устанавливает государство, может ли само государство быть связано правом? Для русских юристов начала XX века это уже не было отвлеченной темой. После революции 1905 года появились Государственная Дума и Основные государственные законы 1906 года, а спор о пределах власти приобрел прямой политический смысл.

На этом фоне правовед Богдан Кистяковский написал ставшую знаменитой статью «В защиту права», вошедшую в сборник «Вехи» 1909 года. Ее подзаголовок — «Интеллигенция и правосознание» — точно передавал суть его спора с русской общественной мыслью.

Он отмечал, что интеллигенция часто говорила о высших идеалах — истине, нравственности, справедливости, освобождении народа, — но недооценивала право как самостоятельную ценность.

Для него право было не холодной формальностью, а школой общественной дисциплины. Оно приучает людей признавать общие правила, уважать суд, договор, процедуру, свободу другого человека и пределы власти.

Именно поэтому Богдан Кистяковский уделял особое внимание правосознанию.

Правосознание для него было не просто знанием законов. Это привычка считать право самостоятельной ценностью и признавать, что общие правила обязательны и для граждан, и для государства.

При этом Богдан Кистяковский спорил не только с государственным произволом, но и с готовностью отвергать право ради любых «высших» целей. Без уважения к нормам, суду и процедуре закон легко превращается в приказ власти, а призывы к справедливости — в оправдание произвола.

Однако после Октябрьской революции 1917 года понятие «право» оказалось в новой системе координат.

В марксистско-ленинской теории право не считалось нейтральным порядком, одинаковым для всех. Его понимали как исторически обусловленную форму, связанную с классовым обществом: при капитализме — с господством буржуазии, в переходный период после революции — с диктатурой пролетариата. В перспективе бесклассового коммунистического общества право, как и государство, должно было отмереть.

При этом еще до Октябрьской революции Владимир Ленин в работе «Государство и революция» объяснял, что после свержения капитализма право не исчезнет сразу. В переходный период, по его мысли, государство и правовые нормы сохранятся, но будут служить новому классовому порядку.

Как отметил в разговоре с «Лентой.ру» Михаил Антонов, для большевиков право не было самостоятельной ценностью и пределом власти. В марксистской теории оно объяснялось классовой природой государства: в буржуазном обществе служило господствующему классу, а в переходный период после революции должно было стать инструментом борьбы пролетариата и строительства нового порядка.

В первые годы после революции новая власть начала демонтаж дореволюционной судебной системы. Окружные суды, судебные палаты, Сенат, прокуратура и адвокатура были упразднены, а на их месте создавались местные народные суды и революционные трибуналы.

При этом прежние законы не исчезли одномоментно. Их разрешалось применять, если они не были отменены новой властью и не противоречили «революционному правосознанию». Революционная целесообразность работала шире: интересы революции и трудящихся могли ставиться выше формальной приверженности прежним правовым нормам.

Это видно уже в Конституции РСФСР 1918 года: она говорила о правах и свободах граждан, но рассматривала их прежде всего через интересы трудящихся — рабочих и крестьянской бедноты. Например, свобода собраний понималась не как отвлеченное право личности, а как возможность, которую советское государство должно обеспечить социальным группам, считавшимся опорой новой власти.

В раннесоветском языке право связывалось не с автономией отдельного человека, сколько с задачами революции и интересами трудящихся. То есть оно должно было служить тем, кого новая власть считала носителями нового общественного порядка.

В 1920-е годы советские юристы спорили о том, возможно ли особое социалистическое право и каким оно должно быть. Большевистский юрист и председатель Верховного суда РСФСР Петр Стучка считал, что вместе с капитализмом должно отмереть буржуазное право. Но в переходный период, по его мысли, ему на смену приходит пролетарское право — порядок общественных отношений, который служит диктатуре пролетариата и строительству нового общества.

Более радикальную теорию в 1920-е годы развивал Евгений Пашуканис. Он связывал право не с вечной идеей справедливости и не просто с волей государства, а с товарным обществом. По его мысли, юридическая форма возникает там, где люди выступают как самостоятельные собственники и участники обмена. Поэтому по мере исчезновения товарных отношений и классового государства право должно было постепенно отмереть.

Но эта теория все хуже совпадала с советской реальностью. НЭП потребовал регулировать товарно-денежные отношения, кодексы 1920-х годов закрепили нормы о земле, труде, имуществе и хозяйственном обороте, а индустриализация и коллективизация укрепили партийную власть и расширили сферу государственного управления. Право не исчезало, а становилось все более важным инструментом партийно-государственного регулирования и контроля. Именно несовпадение теории и советской практики стало одним из главных пунктов атаки прокурора СССР Андрея Вышинского на Евгения Пашуканиса: если право считать исключительно буржуазной формой, обреченной на отмирание, то под сомнение ставятся и собственные законы, кодексы, суды, и вся правовая система социалистического государства.

В этом споре победила государственническая линия: советское право стали понимать не как временный пережиток, а как необходимый инструмент укрепления нового общественного строя.

На первый план вышла доктрина «социалистической законности». В этой логике право понималось как система норм, через которую государство закрепляет социалистический порядок, охраняет общественную собственность, регулирует поведение людей и обеспечивает исполнение государственных решений.

Конституция СССР 1936 года при этом закрепила широкий набор прав граждан: право на труд, отдых, образование, материальное обеспечение, свободу слова, собраний и союзов. В ней появилась и формула о личной собственности граждан — но именно личной, а не частной собственности на средства производства.

Однако эти права были устроены иначе, чем в либеральной традиции. Они не защищали автономию человека от государства, а включали гражданина в социалистический порядок. Право на труд соседствовало с обязанностью трудиться, свобода слова и собраний допускалась в интересах трудящихся и укрепления социалистического строя, а личная собственность ограничивалась трудовыми доходами, сбережениями, жильем и предметами потребления.

Их смысл определялся задачами социалистического государства: трудовой дисциплиной, идеологическим единством, охраной общественной собственности и контролем над политической активностью.

После смерти Иосифа Сталина советское право стало менее мобилизационным и более формально-юридическим. Развивались отрасли законодательства, юридическая наука, понятия правосубъектности, источников права, законности и правовой системы. Но право по-прежнему не становилось самостоятельной мерой оценки власти.

Это видно в Конституции СССР 1977 года, которая говорила уже об «укреплении правовой основы государственной и общественной жизни», развитии социалистической демократии, участии граждан в управлении, гласности и учете общественного мнения.

Но и здесь право оставалось встроенным в советскую политическую систему. Оно должно было укреплять социалистический порядок, а не ограничивать правящую партию как самостоятельная сила.

Право больше не считали пережитком буржуазного общества: оно стало системой установленных государством правил, необходимых для управления, дисциплины и защиты социалистического строя.

Но оно не стало пределом власти. Его смысл определялся задачами социалистического государства и партийной политики. Особенно заметным это противоречие стало в позднем СССР. После Хельсинкского заключительного акта 1975 года язык прав человека стал не только частью международных обязательств СССР, но и языком общественной критики и политических требований внутри страны.

После распада СССР понятие «право» получило новую конституционную рамку. В 1993 году Россия была провозглашена правовым государством, а человек, его права и свободы — высшей ценностью.

Особенно важна статья 18 Конституции. В ней говорится, что права и свободы человека являются непосредственно действующими и определяют не только содержание законов, но и деятельность власти.

Это был принципиальный поворот по сравнению с советской традицией. Право должно было стать не только инструментом государства, но и основой нового политического порядка: ограничивать власть, защищать человека и задавать правила для государственных институтов.

В официальной риторике эта логика сохраняется. Президент России Владимир Путин, говоря о социальных правах граждан, прямо отсылал к конституционной формуле о человеке как высшей ценности.

Но современное понимание права не исчерпывается конституционными декларациями. В России сложилась разветвленная правовая система: кодексы, суды, прокуратура, адвокатура, Конституционный Суд, юридическая наука и профессиональные правовые процедуры. Поэтому главный вопрос здесь — не только в том, какие права провозглашены, но и в том, как они защищаются.

В этой системе важное место занимает Конституционный Суд. По статье 125 Конституции он проверяет конституционность законов и других нормативных актов, в том числе по жалобам граждан и запросам судов.

Долгое время важным контуром защиты было международное право. В 1990-е и 2000-е годы Россия была включена в европейское правовое пространство, а граждане могли обращаться в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). Но после выхода из Совета Европы Россия прекратила участие в Европейской конвенции о правах человека.

На этом фоне усилилась тема правового суверенитета. В 2020 году в Конституции была закреплена норма, по которой решения межгосударственных органов, если они противоречат Конституции, не подлежат исполнению в Российской Федерации.

Политолог Алексей Чеснаков рекомендует:

• Борис Чичерин. Философия права. М.: типо-лит. И. Н. Кушнерев и К°, 1900. Электронная публикация: Национальная электронная библиотека (НЭБ);
• Богдан Кистяковский. В защиту права // Вехи: сборник статей о русской интеллигенции. М.: тип. В. М. Саблина, 1909. С. 97–126. Электронная публикация: НЭБ;
• Иван Ильин. О сущности правосознания. Мюнхен, 1956. Электронная публикация: НЭБ;
• Владик Нерсесянц. Общая теория права и государства: учебник для вузов. М.: Норма; Инфра-М, 2010. Электронная публикация: НЭБ;
• Теория государства и права: учебник для вузов / С. С. Алексеев, С. И. Архипов, Г. В. Игнатенко и др.; отв. ред. В. Д. Перевалов. М.: Норма, 2004. Электронная публикация: НЭБ.